— А если не выйдет, если их не послушают? — забеспокоились в рядах арестантов. — Что нам делать?

— Мастера на допросах бывают очень убедительными, — подали голос взрослые. — Самый сильный человек чувствует себя там беспомощным.

— Если соглашается на роль жертвы и боится нарушить правила их игры! — возразил Дик. — А когда страха нет, сильный не станет слабым. Над душой человека не властен ни один мастер.

— Ну, а как не бояться? — печально вздохнул Арти. — Они ведь нас на куски разорвут.

— Не совсем ведь, — усмехнулся Тавер. — Только сверху, немножко.

— Угу, самую малость, — саркастически согласился Дик.

Те мальчишки, которым за годы самостоятельной жизни случалось бывать на площади, оценили черную иронию и усмехались, с хрустом сжимая кулаки и глядя в пространство. Дик безотчетно сделал так же.

— Надо всего лишь проститься с мыслью сберечь шкуру целой, — медленно сказал он. — После такой беседы, целой она всё равно не останется, а больше ли, меньше ран, всё равно. Или заживет, или больше не пригодится. Будешь стараться сохранить шкуру, погубишь душу… Боль и мучения бывают не только снаружи. Неизвестность, беспомощность, жажда… это жжет, даже если тебя не трогают. Но всё проще пережить, чем предательство и бесчестие.

Стояла такая тишина, что шаги усиленного конвоя услышали ещё во дворе. Они приближались, и сейчас мальчишки поняли, отчего так бесит тюремщиков, когда ночами они ритмично стучат в дверь и пол своей камеры, мешая уснуть. Шаги совпадали с ритмом сердца и заставляли его напряженно отсчитывать удары. Словно оно напрямую зависит от этого мерного стука снаружи. Наверное, точно так же действует на смертников стук молотков, которыми сколачивают эшафот.

Солдаты не без опаски, но беспрепятственно открыли дверь и замерли на пороге. Их пока не четыреста. Мальчишки остались сидеть на полу, не обращая внимания на гостей.

— Прошу встать названных детей города, — комендант стал торжественно перечислять почти всех присутствующих. Дети не шелохнулись, даже когда им объявили, что они свободны.

— Вы можете идти по домам! — комендант нахмурился.

— А остальные? А Дик?

— Городской совет пожелал задержать их для особой беседы. Но, уверяю вас, их судьба тоже скоро решится. Идите же, вас заждались дома… Обвинения в мятеже с вас полностью сняты.

Дик подал незаметный знак, соглашаться. Это лучшее, на что дети могли рассчитывать. Полную победу восстания, к сожалению, отняли отцы города, нарушив свое слово.

Молча, ударяя всех остающихся по ладони вместо рукопожатия, большинство детей и родители покинули подвал. Вместе с Диком остались Тавер, Бартен (его братья не хотели уходить, но Бар сам попросил их), Вальден и полтора десятка других.

Дверь за освобожденными только закрылась, как конвой явился снова и потребовал Дика. Он точно так же хлопнул своих сообщников по ладоням, проходя между ними к двери. Конвой провел его через внутренний дворик крепости, потом через главную площадь, и вот уже Дик поднимался по мраморной лестнице в зал совета.

Круглощекое румяное лицо главы лучилось самодовольством. Он гостеприимно пригласил Дика подойти ближе к столу совета. Конвойные остались за дверью, но двое часовых, охраняющих зал, встали рядом и держали наготове оружие.

— Правда ли, что вы присоединились к восстанию в самом конце, и считали его заранее обреченным? — спросил худой, как щепка, отец города с самыми суровыми морщинами и сухими длинными пальцами. Из его слов Дик заключил, что кто-то просил за него перед советом.[48] Он молча кивнул.

— Тем не менее, вы согласились стать во главе детской армии. Почему?

— Чтобы защитить их.

— А не для того ли, чтобы дать им почувствовать свою силу?

— Это лучшая защита. От вас, — Дик имел в виду весь совет. А возможно, и всех взрослых горожан.

— Но вы потерпели поражение, — сладко напомнил глава совета. — Двадцать ваших сообщников будут отправлены на каторгу. Как совершеннолетние!

— Двадцать не двести. С пожизненной каторги тоже бегут. Думаете, вы отобрали лучших? Нет, только старших. Они уже все равны. И те, кого вы сперва предали, а после помиловали, этого не забудут. Закон о раннем совершеннолетии не будет принят?

— Разумеется, нет, — по ряду старейшин прокатились смешки. Но Дик одобрительно кивнул:

— Правильно. В скором времени вас ждет низложение и неизбежное переизбрание городского совета. К чему вам столько новых граждан, имеющих право голоса? Но теперь даже те родители, что по слабости поддержали вас, будут умнее.

— О нашей судьбе вы сожалеете больше, чем о своих сообщниках! Интересно… — самый полный и крупный отец города пристально глянул на Дика. Почти такой же здоровяк, как глава совета, но без его холеной сытости и светского лоска. — А что вы думаете о собственном положении? Примкнув к восстанию, собой вы заранее согласились пожертвовать? Как глава мятежа вы не можете надеяться на прощение.

Рыцарь не ответил, а совет не торопился объявлять свою волю. Они совещались или делали вид, чтобы растянуть время. Наконец самый тощий сурово глянул на мальчишку.

— Вы приговорены к смертной казни во многих союзнических королевствах и городах…

— Знаю. Дальше.

— Вас расстреляют на крепостной стене, — другой старейшина до сих пор хранил молчание, возможно, поэтому голос его звучал хрипло.

— Опять? — удивился Дик.

Лица отцов города дрогнули. Они удержались, чтобы не оглянуться в поисках поддержки друг у друга. Вероятно, их головы разом посетила мысль о бессмертии, не поддающемся нормальным законам. Они слегка растерялись. Только глава совета скептически прищурился и спросил:

— Вас уже расстреливали?

— Обещали. Когда?

— Завтра в полдень, — по тону ответа слышно, что у всех судей отлегло от сердца. Они снова чувствуют себя владыками жизни и смерти этого мальчишки.

— Главная смотровая площадка над воротами? — Услышав подтверждение, Дик неодобрительно хмыкнул: — Пожалейте зрителей и своих лучников, это же против солнца, откуда ни посмотри! Что за публичная казнь, если никто ничего толком не увидит?

Совет качало, как деревья под ветром. Они снова похолодели и сдвинули лбы, шушукаясь о чем-то. Их неприятно смутила дерзость молодого рыцаря. Шикнув на старейшин, глава совета наклонился вперед, широко расставил руки для упора и сурово заметил Дику:

— Мы ценим ваши познания в особенностях стрельбы на крепостных стенах, рыцарь, но проведение казни целиком наша забота, вам не о чем беспокоиться. Лучше подумайте о себе. Приготовьте свою душу к грядущему испытанию. Завтра вас ждет смерть!

— Готов к ней всегда. Это входит в мое призвание, — Дик взглядом отодвинул главу совета на расстояние, исключающее назидательный тон. Отец города в самом деле выпрямился и убрал руки со стола.

— Уведите. Ждать казни в общей темнице рыцарю не пристало. Любые связи с сообщниками исключить!

Часовые скрестили копья перед грудью Дика. Это не помешало ему коротко поклониться городскому совету, прежде чем покинуть зал.

На этот раз камера смертников одиночная, небольшая. Ее передняя стенка забрана вертикальной решеткой. Дик видел стражников, которые то скрывались в общей караулке, то прохаживались из конца в конец тускло освещенного коридора. Они постоянно сменялись. Видно, каждый в гарнизоне желал посмотреть на рыцаря, о котором болтают столько небылиц. Они не прочь и поговорить со смертником, но устав тюрьмы запрещает.

То, что остальные ничего не узнают, Дик считал подлостью. Он сам сказал, что эта пытка хуже голода и не легче других медленных телесных мучений. Он пробовал уговорить седого солдата постарше, передать весточку его друзьям. Но тот отказался. Шепнул только, проходя мимо, что завтра утром весь город узнает о предстоящей казни. Так что и те, кто сидят в подвале, узнают, а, возможно, даже увидят.

Вечером к Дику пришел стражник в поварском белом фартуке поверх мундира. Он сказал, что приговоренные к смерти могут заказать на прощальный пир любые самые изысканные лакомства. Отказывать не принято. Что господин рыцарь желает на ужин и что на завтрак?