Но вот весной, только промчались ураганы и можно стало выйти в море хоть ненадолго, в прибрежное плавание, — с первым корабликом здесь появились трое. Двое мужчин и мальчик. Югген его зовут. Юга. Все называли "Юнга", — трактирщик не удержался от улыбки, вспомнив его. И тут же помрачнел. — Вольные бродяги в морской одежде. Без денег, без оружия. Они смотрели на всё глазами свободных людей и называли вещи истинными именами, как подобает тем, кто ясно видит всё вокруг. Они вернули нам наше достоинство, мы снова почувствовали себя людьми, которые имеют право сказать "нет", когда им предлагают подлость.

Что делают моряки, сходя на берег? Идут в трактир. Толкаются на площади. Гуляют по вечерним улицам и набережной. Рассказывают всем желающим, где бывали, что видели, ищут случайную работу поближе к порту, пока их снова кто-то не позовет в море… Эти делали то же самое. На них оглядывались девушки, за ними ходила толпа, желая послушать о дальних странах.

А слышали мы о себе. Какие мы стали. В трактирах всё реже во время таких разговоров звучал смех и стучали кружки. Всем было стыдно, что мы позволили чужим властям превратить себя в послушных молчунов. Два месяца нам казалось, что жизнь стала прежней, что мы свободны, и Пальмир — вольный приморский город! Только, даже когда веселились, всех холодило тягостное чувство страха. Мы боялись за них. Вздрагивали от каждой запрещенной мысли, которые они высказывали очень легко. Кому же придет в голову, что назвать войну бедствием или чудовищем, пожирающим мирных людей, государственная измена! А мы это знали. И дрожали. И больше слушали и кивали, чем сами осмеливались говорить.

Мы каждый день боялись, что сегодня они не появятся. Но слышали веселый свист, от которого на мысе гас маяк, взвивалась в воздух туча чаек, всё просыпалось, наши дети смеялись, выходя на улицу, и с завистью встречали Юнгу, которому не надо идти в школу. Но иногда он шел с ними, а иногда учителя вели своих учеников в порт, учиться жизни. В обед хоть в "Чайке", хоть в моей "Пальмовой бочке", хоть в "Зеленых досках" появлялись люди, которые говорили: "Сейчас они придут", — как сообщают о приближении кораблей. И всем казалось, что сейчас наступит праздник. А люди всего лишь приходили обедать после работы в доках или на горе; там крутые улочки, всегда нужна помощь грузчиков.

Мы говорили и говорили о самых обычных вещах, о жизни и смерти. Нам никогда не надоедало, как детям не надоедает одна и та же сказка. По вечерам устраивали гуляния. И снова появлялся Юнга, который неизвестно где носился целый день, но видно, проводил это время нескучно. Все семьи собирались вместе и шли на площадь. Нам казалось, мы празднуем окончание долгой зимы и всё никак не можем наглядеться на солнце и согреться. Как будто снова мир, снова весна и скоро начнется настоящий морской сезон… На самом деле все боялись думать о будущем, даже о завтра. Потому что завтра они могли не прийти.

Трактирщик замолчал. Дик сказал: "Дальше", — но хозяин "Пальмовой бочки" не сразу вернулся к настоящему моменту из мыслей и воспоминаний, где ему хотелось задержаться как можно дольше.

— На них донесли. Каждое слово их — вне закона, как и всё то, что я говорил сейчас. Их не могли арестовать два месяца только потому, что нашим городским советом не запрещена свобода речей и мыслей. Стража, даже когда видит, что союзные постановления нарушены, но никто в городе не жалуется на это, не должна бить тревогу. Так же они молчали, когда один за другим наши старинные обычаи гостеприимства, всё чем живем мы и что любим, оказывались под запретом. Никто не жаловался. Боялся первым вылететь из города или попасть в тюрьму или под плеть. Но это ещё ладно… А за пределами города — война, все знают. Там нас никто не защитит. Поймают как вражеских шпионов, без разговоров отправят туда, откуда не возвращаются.

А с ними, наоборот, весь город боялся, что донесут. Каждый день жили как последний. И донесли, даже не сомневайся.

— Кто? — тяжело спросил Дик, желая познакомиться с этим человеком лично.

— Не знаю. Никто не знает. Поэтому, думаю, никто. Шпики записывали каждое их слово, но именно потому, что гвардия, полиция, ее гражданские помощники и сыщики служат охране порядка, они не могут сами разбудить закон. Он спит, пока не скажет слово кто-то из "вольных граждан". Не думаю, чтобы такой нашелся. Из наших, все согласны, что это подлог. Донос без подписи, десяток арестованных из разных частей города, кто мало знает друг друга. И каждого спрашивают, что он видел, что слышал, почему не сообщил. Кто-то признался, думая, что всё равно закон проснулся, надо спасать свою шкуру. И тут пошло… Повальные аресты по городу. Хватали всех, кого нашли и требовали подписать согласие с союзническим указом.

"Я не служу мятежникам, не являюсь пособником восточной армии, не подстрекал своих сограждан к возмущению, не осуждал политику союза королевств и вольных городов…"

Из тех, кто не имел возможности по закону отказаться, как я, — ведь братство стоит выше государства, и не обязано соглашаться с такими указами, — все подписали. Кроме детей. Их ведь объявили недавно совершеннолетними с двенадцати, слышал? Поэтому тоже таскали. Из них, кто согласился, кто нет, хотя родители всех уговаривали. И в крепости им обещали всякие беды. Им лично и семье. Многие всё-таки отказались. Юнга их друг, а взрослые просили сделать что-то во вред ему. Ты ещё узнаешь, что взрослые намного крепче цепляются за жизнь, чем дети…

Никого не ударили ни разу, насколько знаю. Долго не держали. Или подписывал сразу, или сидел всю ночь, но утром отпускали по домам. В крепости места всем бы не хватило. Прошла неделя, мы ждали суда. Думали, — изгнание, а мы не согласимся! Если весь город против, любой закон городского совета будет отменен. И любой приговор, даже если вина доказана, но граждане требуют выдачи им преступника, совет не может отказать. Это как поручительство. Только все должны действовать заодно и не побояться сказать это. Мы ждали…

Вчера на площади герольды объявили приговор. Смертная казнь. И все промолчали: боятся, что с ними будет то же. Вот так-то…

— Все? — рыцарь знал, что иногда "все" — понятие условное.

Трактирщик посмотрел на Дика внимательней, чем раньше. Не удивление, не недоверие, скорей, холодная наивность, ироничное "да неужели?" слышалось в мальчишеском голосе. Он чувствовал, сказано не всё. Не верил, что "все" это действительно каждый житель Пальмира, без исключений.

— Братство кричало во весь голос, но нас не поддержали. Но и не тронули. Дети, отдельный школьный класс, набросились на герольда и отняли указ, чтобы убедиться, правильно ли они услышали и поняли. Потом молодежь постарше подралась со стражей. Хотели штурмовать крепость…

Глупо. Но самые почтенные родители пришли в такой ужас, что утихомиривали своих наследников без всякого призыва со стороны стражи. Боялись, как бы их не забрали тоже. Так что драка по сути шла между своими. Те, кто молчал, напали на тех, кто возражал, чтобы заставить их молчать для их же блага. Вот так точнее.

— Что с ними будет?

— О, не спрашивай! Не могу думать об этом. За городом есть Столбовая бухта. В ней вкопаны столбы. Видал, какие здесь приливы? Так это ерунда, — трактирщик повел ладонью над волнами, плескавшимися перед входом в пещеру. Та бухта узкая, в ней вода поднимается почти на три метра высоты. А человеческий рост немного меньше.

— Ясно. И часто у вас так?..

— Это не наше. Столбы вкопали пираты лет сто назад. Там они допрашивали богатых купцов, требуя выдать золото. Пока вода поднимается — не скажешь… сам виноват. Потом с теми пиратами поступили так же. Но это давние дела. Вообще-то, смертной казни за пиратство нет. Каторга. Ведь они главным образом похищают людей и грузы. Кто не убит в бою, того всегда можно продать. Военнопленных ведь не убивают.