— Но, ваше высочество, наш гость дворянин…
— Неужели? — принц взялся за подбородок, смерив Дика недоверчивым взглядом от растрепанной макушки до мягких сапог. — С чего вы это взяли, Лем? Насколько мне известно, Братство Дороги принимает в свои ряды любого, не заботясь о чистоте его крови и происхождения. И знакомство с плеткой для них вполне привычно. Но если вы настаиваете, дорогой советник, мы заслушаем доказательства, — он милостиво кивнул герцогу, поощряя его вопрос к гостю.
Лем подошел ближе к Дику и сказал тоном старшего и опытного царедворца, подающего добрый совет:
— Господин рыцарь, если вы принадлежите к дворянскому роду, прошу вас привести доказательства. В противном случае, вы рискуете подвергнуться казни простолюдинов. И хотя бывают исключения в законах, при которых даже благородство предков не защитит ваши плечи от удара бича, всё же настоятельно советую вам предъявить доказательство. Есть три пути: кровь, меч и слово. Чем желаете воспользоваться?
— Ничем, — твердо ответил Дик. — Если рыцарского звания недостаточно, никаких особенных привилегий от вас мне не надо.[24] Поступайте так, как поступили бы с любым другим. Это решение принца. Пусть оно будет на совести его высочества.
— Ваше высочество!.. — обернулся герцог Лем. — Я предупреждаю, что буду вынужден сообщить королю о вашем самоуправстве!
По залу прошел шепот робкой поддержки советника и осуждения двух мальчишек, показывающих характер с таким риском для окружающих. Ведь приезда короля ещё надо дождаться… А принц — вот он. И, как обычно, неизвестно, когда он страшнее, когда расположен шутить, или когда всерьез жаждет мести.
В глазах Велеслава горели недобрые огоньки, когда он оторвался от изучения лица Дика и перевел взгляд на старика советника. Но голос его прозвучал сладко и преувеличенно вежливо:
— А при чем здесь я, Лем? Закон принял ещё мой прадед, когда строил город! Если вы настаиваете, чтобы я считал нашего гостя человеком благородного звания, я не спорю. То, что он рыцарь и носит именной меч, не вызывает сомнений. Но в законе о публичном изгнании ясно сказано, что преступник обязан унести на себе знак королевской власти. Вы полагаете, поставить клеймо с нашим гербом будет более милостиво? Но это же глупо! Вы сами справедливо заметили, что наш гость не является нашим подданным. Какой смысл выжигать ему на груди клеймо города, гражданином которого он никогда не был и этот герб для него ничего не значит?!
Позорная колесница, в которой он проедет по городу стоя, слишком оскорбительна? Да я сам в отсутствие короля вынужден точно так же объезжать все углы раз в неделю, не считая особых случаев, и приветствовать всех жителей стоя, и ничего, я не жалуюсь! Ах, чуть не забыл…
Остановка на каждом углу будет сопровождаться чтением приговора и наказанием… Так ведь символическим!.. Я выбрал минимальное количество: два удара. И, разумеется, речь не идет о том, чтобы объезжать все трущобы. Только главные улицы и ворота! Это всего-то полсотни плетей… за мою жизнь, между прочим! А для изменников… хорошо, пусть… для покушавшихся на короля или его законных наследников, исключений нет, будь они даже королевской крови! И меня после этого обвиняют в жестокости?!
Вы боитесь, как бы я не перешел предел унижения? Похвально, что вы заботитесь обо мне, Лем, но я прекрасно понимаю, что можно себе позволить. Мы же не будем укладывать его лицом в землю! А выдержать наказание, стоя прямо, в этом нет ничего унизительного…
— Унизительно для дворянина не иметь возможности ответить на оскорбление! Тем более, на удар, тем более, нанесенный публично…— в последний раз попытался урезонить молодого принца советник, но Дику надоел этот базарный торг. Он вмешался, заодно отвлекая внимание Велеслава от старика:
— Довольно! Не считаю удар для себя унижением. Слова ранят больнее и обстоятельства важнее, чем действия. Ничто уже не изменит того, что вы нарушили слово и законы гостеприимства при свидетелях, ваше высочество. И что я победил вас в открытом поединке. Это ваше королевское достоинство унижено, и вы вправе отомстить мне за свое падение. Но изменить этого вы не сможете.
— Увести! — сердито махнул рукой принц. — Соберите народ на площади!
Дик вышел из тронного зала в сопровождении стражников. Лица у них суровые, но то в первую очередь недовольство принцем и тем, что приходится выполнять приказы взбалмошного юнца. Их мысли Дику понятны. Так же как мысли и чувства остальных, и особенно, принца. Велеслав радовался своему хитроумию, тому, что завлек гостя в ловушку и устроит ему хорошую месть за сорванное развлечение на охоте. Но проигрыш в поединке отнюдь не входил в планы принца. Теперь он действительно зол и не чувствует своей полной власти над обманутым гостем, которой надеялся от души насладиться. Дик не доставит обманщику подобное удовольствие.
Он старательно думал о том, как сейчас злится принц, чтобы не обращать внимания на собственные чувства. Он не мог понять, страшно ему или нет? Но в груди было холодно. Даже не противно, просто холодно. Он не злился на принца и не презирал его, пока чувствуя жалость к побежденному, зная, что выиграл только что третий бой, вслед за охотой и поединком. Но сейчас снова надо выходить на поле. И теперь без оружия.
Сначала Дик чувствовал лишь удивление бессмысленностью изгнания. Ведь принц прав: как, лишив человека того, чего тот не имел, можно надеяться причинить ему душевную боль? Другой боли Дик не боялся. Всё равно это не может быть хуже зубов дракона, которые он снова почувствовал на своей спине и груди, только услышав о палаче. Что до остального…
Какой смысл думать об этом заранее, если до столкновения с толпой уже осталась пара минут. Он прекрасно знает, как это, когда все смотрят на тебя и чего-то ждут, но привык быть при этом хозяином положения. Удастся ли ему сохранить лицо и сейчас? Неизвестно. Горожане не видели их поединка с принцем. Они поверят тому, что им скажут.
И ещё он чувствовал глупейшее детское любопытство. Ведь до сих пор палач был для него таким же абстрактным созданием, как фея. До того как начать свои странствия, Дик лишь примерно знал, как они выглядят и чем занимаются. Но фей он уже не раз видел близко, а палача пока нет.
С башни королевского замка трубил сигнальный рог, толпа волновалась. На низкий широкий балкон, вышел принц в окружении своей свиты. Стражники вынесли легкое золоченое кресло и встали по бокам. Принц с удобством расположился в первом ряду и подал знак начинать представление.
Из ворот замка высыпал целый отряд стражников. Они расчистили дорогу в толпе, и Дик подумал, чм окружении своей свиты. г.занимаются, но фей он уже не раз видел близко, а палача пока нет е. ять приказто принц не шутил: эта церемония не многим отличается от встречи народом королевской особы. Вот уж кем Дик никогда не хотел бы стать! А если это представление, то уж слишком напоминает выступление артиста с большой деревянной или тряпичной куклой. Роль игрушки в чужих руках Дику тоже не нравилась. Это и правда унизительно. Он понимал, что на него смотрят с большим интересом, и не знал, что делать. Поскольку стражники отпустили его, выведя на деревянную "сцену" перед балконом, Дик сунул руки в карманы и стал рассматривать человека, стоящего рядом.
Палач оказался пожилой, невысокий — пониже стражников, но широкогрудый, как пятисотлетний дуб. В черной гладкой шерстяной безрукавке с квадратным вырезом и в широких штанах, сужающихся внизу. Дик смотрел на его руки, пытаясь найти в них какие-нибудь отличительные черты, свойственные людям именно этой профессии. Руки, как руки. Мускулистые, как у кузнеца или лесоруба. Скрещенные на груди. Дик видел близко четыре пальца на предплечье. На указательном пальце ноготь почернел, словно по нему стукнули молотком, промахнувшись мимо цели.
Похоже, палач левша. Иначе, как бы он треснул себя по правой руке? Но другие ногти слишком чистые, и кожа на подушечках пальцев совсем не загрубела. У кузнеца, землекопа или пахаря таких, точно не бывает. И лицо, как лицо. Ничего кровожадного. У любого почтенного лавочника могло быть такое лицо, если убрать хитрость торговца. Никакой злобы или ехидства, не в пример молодому принцу, сидящему на балконе. По обе стороны от королевского сына, так же как от Дика, застыла стража. У тех лица хмурые, а у палача — спокойное. Он внимательно слушает приговор.
