Тень.

Обычная тень, которую отбрасывает любой предмет в физическом мире.

Она стелилась по серой земле густым, чернильным пятном, неестественно плотным для эфирного плана. Но пугало не это.

Тень казалась… живой.

НАВЕРНОЕ, лишь казалась.

Мастер присмотрелся, и по спине Александра Борисовича пробежали мурашки — ощущение настолько непривычное и забытое для древнего существа, что он едва не дернулся.

Виктор продолжал идти, и эта тень двигалась с едва уловимым запозданием. Словно она не подчинялась законам оптики, а лишь подражала им. Мимикрировала.

«Что это? — пронеслось в голове Мастера. — Откуда?».

Он моргнул, пытаясь сфокусироваться, но видение оставалось прежним. Темное пятно у ног графа словно почувствовало внимание и на мгновение стало плотнее.

«Нервы, — резко оборвал себя Мастер, заставляя сердце Александра Борисовича успокоиться. — Всего лишь нервы. Разыгралось воображение».

Видимо, заметив, что спутник пропал, Виктор остановился и озадаченно обернулся.

Мастер поспешно дернул шнурки, затягивая узел, и выключил магическое зрение. Мир снова обрел краски.

— Прошу прощения! — затараторил он, с трудом выпрямляясь и отряхивая брюки. — Шнурок развязался. Чуть не убился на ровном месте! Уже иду, Виктор Андреевич!

Он догнал графа, стараясь не смотреть ему под ноги.

Они вышли на одну из боковых дорожек парка, где было потише. Громов шел неспешно, заложив руки в карманы брюк.

— Значит, — начал он, не глядя на спутника, — вы столичный?

— Верно, — кивнул Мастер, мгновенно входя в роль. Он добавил в голос профессиональной уверенности, но оставил в нем нотки заискивания. — Всю жизнь там. Знаете, Химки — это, конечно, не центр Москвы, но работы хватает. У меня довольно большой практический опыт. Если я где и слаб, то, каюсь, не всегда успеваю следить за новыми веяниями в науке, но с точки зрения практики могу многое.

— Ну, я бы не стал так на вашем месте приуменьшать собственные способности, — заметил Громов. Он повернул голову и посмотрел на «Крылова» с легким интересом. — Вы прошли первичный отбор в столице. А это, согласитесь, жесткая конкуренция. Там акулы плавают посерьезнее наших провинциальных. После чего прошли область, попали сюда…

Виктор сделал паузу, словно взвешивая следующее предложение.

— … и прошли тестовый этап, где, как вы успели заметить, случилось кое-что неоднозначное.

— Да уж… — протянул он, изображая испуг. — Ужасная история. Столько крови… Это было так… жестоко. Неспортивно. Я в целом не понимаю, для чего было позволено калечить коллег. Мы же здесь, можно сказать, в неконтактном спорте.

Громов лишь равнодушно пожал плечами.

— Не мне что-либо говорить о решениях руководства Империи, — произнес он спокойно. — Правила есть правила. Если они допускают подобные методы, значит, мы должны быть к ним готовы.

Мастер посмотрел на него с удивлением, которое даже не пришлось играть. Эта отстраненность Громова поражала. Нормальный человек, тем более врач, должен был возмутиться, испугаться или хотя бы осудить насилие. Но Виктор рассуждал слишком отстраненно.

«Ему плевать, — понял Мастер. — Ему совершенно безразличны эти моральные терзания. Он видит цель и идет к ней. Если кто-то попытается напасть на него — он просто сломает ему хребет и пойдет дальше».

Эта черта характера Громова была Мастеру понятна и даже в чем-то симпатична. Он сам был таким. Выживает сильнейший. Но то, что Громов обрел эту «сталь» Мастеру не нравилось.

— Спасибо на добром слове, Виктор Андреевич, — сказал он вслух, изображая благодарность за комплимент его способностям. — Возможно, вы правы. Нужно просто делать свое дело.

— Думаю, так и есть.

Они нашли свободную скамейку в тени раскидистого клена и сели.

Оставшийся час прошел в обсуждении профессиональных тем. Мастер, чтобы не ударить в грязь лицом, нырнул в память своего донора как в библиотечный архив.

Он вытягивал оттуда все, что Александр Борисович накопил за годы унылой, но добросовестной службы в морге. Термины, диагнозы, случаи из практики. Мастер ловко жонглировал понятиями «асфиксия», «жировая эмболия», «странгуляционная борозда», мимикрируя под опытного, хоть и скучного специалиста.

Он видел, как Громов слушает его. Внимательно, иногда кивая, иногда задавая уточняющие вопросы. Виктор проверял его. Прощупывал уровень компетенции.

— А что вы думаете насчет дифференциации прижизненных и посмертных ожогов в условиях сильного обугливания? — спросил Громов.

Мастер на секунду задумался, выуживая нужный файл.

— Ну тут классика, — ответил он уверенно, поправляя очки. — Проба на карбоксигемоглобин в глубоких венах, конечно. Плюс гистология — отек, полнокровие, лейкоцитарная инфильтрация на границе. Если этого нет — жгли уже труп.

Громов удовлетворенно кивнул.

— Согласен. Многие забывают про гистологию, полагаясь только на «позу боксера», а она может возникнуть и посмертно от температурного сокращения мышц.

— Именно! — подхватил Мастер. — Именно так!

Они говорили на одном языке. Языке смерти и науки. И в этом диалоге Мастер почти забыл о своей ненависти, увлекшись игрой. Он был идеальным Александром Борисовичем. Никто, даже этот «видящий», не мог заподозрить подвоха.

Виктор бросил взгляд на хронометр на запястье.

— Что ж, — сказал он, поднимаясь со скамьи. — Время вышло. Кажется, нам пора.

Мастер тоже встал, одергивая пиджак.

— Да, пора, — эхом отозвался он. — Надеюсь, мы не опоздаем.

— Не опоздаем, — усмехнулся Громов. — Идемте, коллега.

Они направились обратно к корпусу. Мастер шел на полшага позади, глядя в спину графу и думая о той черной неестественной тени.

Мы вернулись в холл главного корпуса ровно к назначенному времени.

В просторном помещении, где еще утром бурлила толпа, теперь царила деловая атмосфера. Нас встречали пятеро. Трое мужчин и две женщины в строгих темно-синих костюмах с эмблемами Оргкомитета Олимпиады на лацканах. Они стояли шеренгой, сцепив руки за спиной, и напоминали скорее конвоиров, чем кураторов научного мероприятия с непроницаемыми лицами и суровыми взглядами.

Один из мужчин, высокий, с армейской выправкой и папкой в руках, сделал шаг вперед.

— Разбиться по группам согласно спискам на экране, — скомандовал он голосом, не терпящим возражений. — Каждая группа следует за своим куратором. Вопросы задавать только по существу и только после прибытия на место.

Нас с Александром Борисовичем определили в третью группу. Нашим сопровождающим оказался коренастый мужчина, который молча кивнул нам, указывая на правый коридор. Вместе с нами в эту группу попали еще четыре пары участников.

Мы двинулись следом за ним. Коридоры комплекса, обычно залитые светом, сейчас казались бесконечными лабиринтами. Мы шли молча, слышен был только стук каблуков и тяжелое сопение моего напарника. Александр Борисович нервничал.

Куратор привел нас в блок «С». Здесь пахло иначе: дезинфицирующими средствами и кварцем.

— Сюда, — куратор открыл дверь в просторную раздевалку. — У вас пять минут. Переодеться в рабочую форму. Личные вещи, телефоны, часы — всё оставить в шкафчиках. Ключи забрать с собой.

В раздевалке стояли ряды металлических шкафов и скамейки. На полках уже лежали комплекты одноразовой одежды: хирургические костюмы бледно-зеленого цвета, шапочки, маски и бахилы.

Я быстро скинул пиджак и рубашку, аккуратно повесив их на плечики. Александр Борисович возился рядом, путаясь в рукавах и бормоча извинения, когда случайно задел меня локтем.

— Простите, Виктор Андреевич… Руки трясутся, — прошептал он, натягивая штаны. — Как перед первым вскрытием в институте, честное слово.

— Соберитесь, коллега, — тихо ответил я, завязывая тесемки на штанах.

Куратор ждал нас в коридоре. Он сверился со списком и начал вызывать пары.

— Первая пара — на выход. Вторая — приготовиться.