Когда Виктория брала высокие ноты, зал затихал. Даже жующие люди переставали жевать. Это была магия, но иного рода. Магия обычного человеческого таланта и харизмы.

Она вернулась за столик под гром оваций. Ее глаза сияли торжеством. Девушка бросила быстрый взгляд на Шаю — мол, видела? А тебе слабо?

— Браво, — сказала Шая без тени фальши. — У вас очень красивый тембр, Виктория.

— Спасибо, — кивнула та, садясь и с достоинством принимая комплимент.

Мы выпили еще. Мария отказалась петь наотрез, сославшись на то, что медведь не просто наступил ей на ухо, а станцевал там ламбаду.

— Пойду и я спою, — вдруг сказала Шая, откладывая палочки.

Я удивленно посмотрел на нее.

— Ты же говорила, что не любишь караоке.

Она повернулась ко мне с искорками в глазах, как и всякий раз, когда ей хотелось что-нибудь отчебучить.

— Я сказала, что у меня очень чуткий слух, и мне физически больно слушать фальшь, — напомнила она, лукаво улыбаясь. — А не то, что я не люблю петь. Это, знаешь ли, две большие разницы. К тому же… — она скосила глаза на Викторию, — … надо поддержать уровень.

Она подмигнула мне, встала и легкой походкой направилась к сцене.

— Что она будет петь? — спросил Дубов, провожая ее взглядом. — Эльфийские баллады? Гимн леса?

— Не думаю, — усмехнулся я. — Зная её вкусы, готовься к разрыву шаблона.

Шая что-то шепнула звукорежиссеру. Тот удивленно посмотрел на нее, переспросил, пожал плечами и начал искать трек.

Зазвучал бит.

Простой качающий синтетический бит современной попсы. Никаких лютней и флейт. Бас, ударные, ритм.

Дубов поперхнулся виски. Виктория удивленно приподняла бровь.

Шая взяла микрофон. Она не принимала пафосных поз, не закатывала глаза. Эльфийка просто стояла, расслабленная и естественная.

И начала петь.

Это была какая-то популярная песенка из тех, что крутят по радио в такси. Простая мелодия, незамысловатый текст про любовь, танцы и ночной город. Местами там был речитатив, быстрый и ритмичный.

Но как она это делала…

Ее голос.

Это было нечто за гранью человеческого понимания. Он был чистым, как горный ручей, и глубоким, как океан. В нем звенели обертоны, которые, казалось, резонировали с самой душой. Даже простая попса в ее исполнении превращалась в произведение искусства.

Когда она перешла на речитатив, это не звучало как попытка подражать рэперам. Это было похоже на древнее заклинание, произнесенное в ритме современного города. Слова вылетали четко, быстро, сплетаясь в узор.

А потом зазвучал припев.

Она взяла ноту, и у меня по спине побежали мурашки от того, насколько проникновенной была эта нота. Звук заполнял собой все пространство, проникал в уши, под кожу, в кости.

Я огляделся.

Бар замер. Официанты остановились с подносами. Люди за столиками перестали разговаривать. Все смотрели на сцену.

Вот она — уникальная особенность расы, которая жила музыкой и красотой тысячелетиями. Они могли взять любой мусор и превратить его в золото просто тем, как они это подавали.

Виктория смотрела на сцену не моргая. Я видел ее ошеломление и полностью его разделял, потому что уровень эльфийского вокала оказался совершенно другой лигой, где людям быть явно не суждено.

Шая двигалась в такт музыке, словно каждой мышцей чувствовала ритмику и попадала в нее с филигранной точность. Я не назвал бы это показухой, нет. Скорее эльфийка просто жила исполняемой песней целых три минуты.

Финальный аккорд.

Шая опустила микрофон и улыбнулась в зал. Простой обезоруживающей улыбкой девчонки, которая просто зашла спеть любимую песню.

В баре повисла тишина.

Секунда. Две.

А потом зал взорвался.

Люди свистели, кричали, топали ногами, рукоплескали как ошалелые. Кто-то даже встал.

Шая легко поклонилась и спустилась со сцены, возвращаясь к нам с довольным лицом, широко улыбаясь.

— Ну как? — спросила она, садясь рядом и делая глоток воды. — Не слишком попсово?

— Это было… — Дубов не мог подобрать слов. Он просто развел руками. — Это было божественно! Шая, вы… вы должны петь в опере! Нет, на стадионах!

— Спасибо, Дмитрий, — рассмеялась она. — Но мне больше нравится моя работа.

— Я признаю поражение, — вдруг сказала Виктория. Она подняла бокал. — Это было круто. Честно. Я такого вокала вживую никогда не слышала.

Шая чокнулась с ней.

— Спасибо. Но это просто физиология. У нас связки устроены немного иначе.

— Не скромничай, — я толкнул ее плечом в плечо. — Ты была великолепна.

Вечер продолжался, но без возникшего в первые минуты ненужного соперничества между дамами. Мы просто болтали, пили, смеялись. Шая стала центром компании, но не тянула одеяло на себя, а умело поддерживала беседу, задавая вопросы Марии о детях, обсуждая с Дубовым сорта виски и даже найдя общую тему с Викторией — моду.

Я сидел, наблюдая за ними, и думал, что жизнь — странная штука.

Вот мы. Группа коронеров, приехавших вскрывать трупы на скорость. Эльфийка из спецслужб. Граф-попаданец с неведомой сущностью внутри. Мы сидим в центре Москвы, едим суши и поем песни.

И в этот момент, в этом шуме и гаме, я чувствовал себя удивительно спокойно, хотя по-хорошему я просто был обязан держать ухо востро.

Ближе к полуночи мы начали собираться. Завтра был снова свободный день, но усталость с дороги все же давала о себе знать.

Мы вызвали такси и распрощались с коллегами, которые поехали в комплекс на одной машине.

Мы с Шаей остались вдвоем у входа в бар.

— Тебе куда? — спросил я. — Домой? Или…

Я не договорил, оставив вопрос висеть в воздухе.

Шая посмотрела на меня. В свете фонарей ее глаза казались почти черными.

— Или, — ответила она. — Домой я не хочу. А у тебя, говорят, есть интересный гримуар.

Я усмехнулся.

— И все тебе неймется.

— А ты как хотел? Думал, что я забыла? Нет уж. Такие вещи нужно брать, пока дают.

Я кивнул, соглашаясь. С таким аргументом не было смысла спорить.

— Но есть одна проблема. Комплекс закрытый.

Шая рассмеялась.

— Громов, ты очень умный человек. Я не утрирую. Я знала многих, но у тебя просто за счет опыта двух жизней мозгов побольше будет. Но даже так ты иногда ведешь себя, как младенец.

— Что ты имеешь ввиду? — уточнил я, не понимая.

Она молча вытащила ксиву МВД.

— А… — я скривился, поняв ее повод для смеха. — Злоупотребление полномочиями, между прочим. Не знаю, какая там статья имперского кодекса, но все же!

Она не прекращала хихикать.

— Поехали уже, праведник.

Мы сели в такси.

— Куда едем? — спросил водитель.

Я назвал адрес комплекса.

Машина тронулась. Шая положила голову мне на плечо.

— Хороший вечер, — пробормотала она, закрывая глаза. — Твои друзья… они забавные. Особенно усатый.

— Они нормальные, — ответил я, гладя ее по волосам. — Обычные люди. Иногда это именно то, что нужно.

Мастер мерил шагами комнату номер 215. Пять шагов до окна, поворот на стертых каблуках, пять шагов до двери. Это тело, этот рыхлый мешок с костями и жиром по имени Александр Борисович не было приспособлено для марафонов, даже комнатных. Одышка уже давала о себе знать, в боку кололо, а рубашка противно липла к мокрой спине, но Мастер не обращал на это внимания.

Громов здесь.

Он не ошибся, когда решил, что он заявится в Москву на эту олимпиаду. Мастер остановился у зеркала и всмотрелся в отражение. Блеклые рыбьи глаза, одутловатое лицо, второй подбородок. Жалкое зрелище. Александр Борисович был ничтожеством при жизни и остался им даже после того, как его тело заняло высшее существо.

— Ты сдохнешь, Громов, — прошептал он, и губы чужого лица скривились в уродливой гримасе. — Ты сдохнешь, но перед этим я заставлю тебя пожалеть, что ты вообще родился.

Раньше план был прост и элегантен: выждать момент, подобраться ближе, «снять» с графа его личность и надеть на себя. Жить его жизнью. Пользоваться его деньгами, его статусом, его женщинами. Стать Виктором Громовым лучше, чем был сам Виктор Громов.