— Я… я… прошу прощения, — пробормотал он, делая шаг назад и чуть ли не опрокидывая поднос у проходившего мимо лакея. — Обознался. Всего доброго.

Он развернулся и практически растворился в толпе, стараясь стать невидимым.

— Эффектно, — прокомментировала Лидия, поправляя палантин. — Хотя «ничо» было лишним. Портит стиль.

— Зато доходчиво, — хмыкнул Корней, предлагая ей локоть.

— Идемте. Отец уже делает знаки, что пора откланиваться, — добавил я.

Обратная дорога прошла в тишине. Все вымотались. Отец, утомленный беседами и сигарами, дремал на переднем сиденье. Девушки сзади тихо перешептывались, обсуждая наряды и сплетни, но вскоре и они затихли, убаюканные мерным гулом мотора «Имперора».

Я вел машину, наслаждаясь ночной прохладой и тем, что этот бесконечный день наконец-то закончился. В голове крутилась только одна мысль: добраться до кровати.

Но судьба, как известно, любит посмеяться над планами смертных. Особенно если у этих смертных есть расписание.

Воскресенье встретило меня не ласковым лучом солнца и запахом кофе, а настойчивым стуком в дверь и бодрым голосом отца:

— Рота, подъем! У нас график! Щедрины ждут к двум, а нам еще нужно выбрать бутоньерки!

Я застонал, накрывая голову подушкой.

— Пап, имей совесть, — пробурчал я в матрас. — Сейчас девять утра. Воскресенье. Мироздание создало этот день для отдыха, а не для бутоньерок.

— Мироздание создало этот день, чтобы мы могли нанести визит вежливости Щедриным! — парировал отец, врываясь в комнату. — Вставай, Виктор! Костюм я уже подготовил, висит отпаренный. Девушки уже пьют кофе. Не позорь седины отца своей ленью!

Я с трудом разлепил один глаз. Андрей Иванович стоял посреди спальни, свежий, выбритый, пахнущий дорогим лосьоном, и выглядел так, словно вчера не выпил полбутылки коньяка с Муравьевым, а провел ночь в криокамере.

— Ты упырь, — констатировал я, садясь на кровати и потирая лицо. — Энергетический. Точно тебе говорю. Ты питаешься нашими страданиями.

— Я питаюсь дисциплиной и чувством долга, — назидательно поднял палец отец. — И овсянкой. Марш в душ! Через час выезд. Нам еще нужно заехать в цветочную лавку. Лидия сказала, что графиня Щедрина обожает белые лилии.

— Да почему через час, если нам только к двум часам? И откуда Лидии известны предпочтения Щедриной?

Отец оставил мои вопросы без ответа, отмахнувшись и покинул покои.

Спускаясь на кухню, я чувствовал себя зомби. Алиса и Лидия, к моему удивлению и раздражению, выглядели вполне живыми. Лидия читала новости на планшете, помешивая ложечкой кофе, а Алиса с аппетитом уплетала тост с джемом.

— Предательницы, — буркнул я, наливая себе черную жижу из кофейника. — Вы могли бы проявить солидарность и выглядеть хоть немного уставшими.

— Мы молоды и полны сил, — парировала Алиса, улыбаясь. — А еще мы не играли в гляделки с пьяными баронами и не пили виски с инквизиторами.

— А еще не ходили следом за двумя девицами, которые не могли строго сказать «нет» каким-то молокососам, у которых укроп только-только под носом расти начал, — парировал я спокойно.

— Знаешь ли, когда в голове бурлят гормоны вперемешку с алкоголем, не так просто отвадить от себя слишком заинтересованных кандидатов.

— Ты сейчас серьезно мне про действие алкоголя и гормонов решила провести инструктаж? — задал я вопрос, приподняв брови в удивлении человека, который и сам мог провести целую лекцию на эту тему.

Лидия пожала равнодушно плечами.

— Готов к очередному забегу? Щедрины живут в минутах сорока от города, насколько я помню.

— Откуда ты столько про них знаешь? — поинтересовался я, не удержавшись.

— Мой папа со старшим Щедриным водил дружбу, пока они не побили горшки. С тех пор так и не общались. Мне было лет двенадцать, поэтому я хорошо запомнила, где они жили, и что нравилось его супруге, потому что мама часто говорила, что надо выбрать букет покрасивее.

— Понятно.

Я вздохнул, глядя в кружку.

Второй день светского марафона обещал быть не менее насыщенным. В памяти я выудил, что Щедрины славились своей любовью к искусству, поэтическим вечерам и благотворительным аукционам. Это означало, что вместо покера и сигар нас ждут стихи поэтов местного Серебряного века, обсуждение живописи и, возможно, скрипичный концерт в исполнении какого-нибудь вундеркинда.

— Господи, если ты слышишь меня в этом мире, дай мне сил, — прошептал я.

И терпения, — добавил голос гримуара в моей голове. — Потому что я чувствую, что сегодня тебе придется улыбаться еще шире, чем вчера.

Заткнись, — мысленно огрызнулся я. — Ты книга. Сиди в ящике и не отсвечивай.

Я-то посижу, — ехидно отозвался фолиант. — А вот тебе придется изображать ценителя прекрасного. Смотри не усни на первом акте.

Я допил кофе залпом.

— Ладно, давайте сделаем это быстро, нам еще завтра на работу.

Имение Щедриных встретило нас спокойствием, в отличие от вчерашнего гвалта у Муравьевых. Дом напоминал не столько жилое помещение, сколько музей, где по недоразумению еще дышат и ходят.

Если у Муравьева царил дух гусарского разгула, пусть и облагороженного этикетом, то здесь пахло нафталином, ладаном и невыносимой тоской по утраченному величию.

Мы вошли в гостиную, оформленную в пастельных тонах. Стены были увешаны картинами в тяжелых золоченых рамах — преимущественно пейзажами, изображающими увядающую природу, и портретами предков.

Граф Щедрин, сухопарый старик с моноклем, который он носил не из-за плохого зрения, а ради эпатажа, встретил нас сдержанным кивком. Его супруга, та самая любительница белых лилий, о которых предупреждала Лидия, действительно наводнила ими дом. Сладко-душный запах цветов забивал легкие, вызывая легкое головокружение и ассоциации с похоронным бюро.

— Андрей Иванович, — проскрипел Щедрин. — Виктор Андреевич. Дамы. Рады, что вы почтили своим присутствием наш скромный салон.

«Скромный салон» подразумевал собрание местной интеллигенции, которая считала себя солью земли феодосийской. Здесь не пили коньяк стаканами и не играли в карты на поместья. Здесь, закатывая глаза, страдали о судьбах искусства.

Нас рассадили на неудобные венские стулья с жесткими спинками, расставленные полукругом перед небольшим возвышением, где уже настраивал инструмент бледный юноша с нервным лицом.

— Сегодня у нас в программе молодые дарования, — торжественно объявила хозяйка дома. — Юный Аркадий исполнит каприс Паганини.

Я подавил тяжелый вздох, поправил манжеты своего костюма и приготовился к пытке искусством.

Аркадий заиграл. Надо отдать должное, играл он технично, но с таким надрывом, будто скрипка была виновата во всех грехах человечества, и он пытался ее распилить смычком пополам. Звуки метались по комнате, ударяясь о хрусталь люстр.

Я скосил глаза на своих спутниц.

Лидия сидела с идеально прямой спиной, ее лицо выражало вежливое внимание, хотя я заметил, как ее палец едва заметно отбивает ритм, не совпадающий с музыкой юного дарования. Она, как человек с классическим образованием, явно слышала фальшь, но воспитание не позволяло ей даже поморщиться.

Алиса же страдала открыто. Она пыталась сохранить серьезное выражение лица, но ее взгляд тоскливо блуждал по лепнине на потолке, словно высчитывая нагрузку на несущие балки, лишь бы занять мозг чем-то прикладным.

После скрипача на сцену вышла поэтесса — дама неопределенного возраста в шали, похожей на рыбацкую сеть. Она читала стихи о «разбитых зеркалах души» и «кровавых слезах осени». Читала с завываниями, то переходя на шепот, то вскрикивая, пугая дремлющих в задних рядах старичков.

— О, луна, — едва слышно прошептала Алиса, наклонившись ко мне. — Лучше бы мы снова пошли в комнату страха и бегали там по лабиринтам, но уже от настоящего маньяка.

— Терпи, — так же тихо ответил я. — Это тренировка выдержки. Спецназ ломается на третьем часе пыток, аристократия живет в этом веками.