Она кивнула и ее пальцы, что меня удивило, стали довольно быстро набирать на клавиатуре какую-то информацию, после чего она снова подняла взгляд на меня.

— Да, Виктор Андреевич. Третий этаж, блок интенсивной терапии. Лифт в конце коридора налево. Вас там встретят.

Я направился к лифту, указанному женщиной за стойкой. Его створки из полированной стали отражали размытый, вытянутый силуэт. Я нажал на кнопку, и двери беззвучно разъехались, приглашая внутрь.

На этаже лифт плавно остановился, и двери открылись. Я шагнул в коридор третьего этажа. Здесь было значительно тише, чем внизу.

Впереди, метрах в двадцати, из палаты, где со слов девушки на ресепшен располагался мой отец, вышел человек. Дверь тихо закрылась за ним, а сама фигура двинулась мне навстречу.

— Прошу прощения, — обратился я, когда поравнялся с ним. — Я Виктор. Виктор Громов. Можете сказать мне, что случилось?

Мужчина лет сорока в идеально белом врачебном халате остановился и повернул на меня голову. Чуть всклокоченные темные волосы создавали впечатление человека, который только что оторвался от напряженной умственной работы, а висевший на шее стетоскоп довершал почти клишированный образ медработника.

— Здравствуйте, — поздоровался он. Голос у него был спокойный, с легкой хрипотцой. — Геннадий Олегович. Заведующий отделением.

Он кивнул в сторону, приглашая меня отойти дальше по коридору, хотя вокруг не было ни души. Мы сделали несколько шагов и остановились у большого панорамного окна с видом на парк.

— Ваш отец, — начал он, глядя не на меня, а на верхушки деревьев, — находится в состоянии, которое, боюсь, ни один врач не сможет объяснить с научной точки зрения. Все его жизненные показатели падают. Он быстро теряет вес, угасает.

Он сделал паузу, затем повернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— И я, как врач, говорю вам прямо: если ничего не изменится, его время идет на несколько недель, если не на дни.

Я молча кивнул. Моя собственная реакция удивила меня самого. Внутри не было ни шока, ни боли, ни даже отголоска той сыновней тревоги, что должна была бы возникнуть. Призрак Виктора Громова во мне молчал, словно эта новость касалась не его отца, а совершенно постороннего человека.

Судя по всему, моя реакция слегка смутила Геннадия Олеговича.

— Вы поняли, что я имел в виду? — уточнил он.

— Абсолютно точно, — ответил я. Голос прозвучал ровно и глухо. — Геннадий, я коронер. Смерть для меня — такой же рядовой случай, как и утренняя чистка зубов. Даже смерть близкого человека.

На его лице промелькнуло понимание, смешанное с удивлением. Он словно не знал, как реагировать на такое хладнокровие.

— А, — только и сказал он. — Понимаю.

— Но все же я обязан спросить, — продолжил я, переходя на сухой, деловой тон. — Есть какие-то шансы? Надежда на лучшее? Какие обследования делались, какие анализы брались?

Он отвел взгляд, уперевшись им в зелень парка.

— Мы сделали все, что только возможно, — начал он перечислять монотонно, как зачитывая отчет. — Общий и биохимический анализ крови. МРТ всех органов. УЗИ брюшной полости, кардиограмма, энцефалограмма. Все показатели в пределах возрастной нормы. Никаких опухолей, воспалительных процессов, патологий. Кроме того, что ваш отец буквально иссыхает, по всем остальным показателям он здоров как бык.

— И вы просто так опустите руки? — спросил я без единой ноты упрека.

— Никто не опускает руки, — он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз я увидел в них не только усталость, но и профессиональную досаду врача, столкнувшегося с необъяснимым. — Мы пытаемся разобраться. Собираем консилиумы, консультируемся с коллегами из других больниц и НИИ. Но, к сожалению, у нас пока нет ответа, что делать, — он выдержал паузу. — Мне очень жаль.

Он протянул мне руку, и я ответил на рукопожатие. Его ладонь была сухой и прохладной.

— Если что-то изменится, мы вам сообщим, — сказал он и, не говоря больше ни слова, направился к лифту.

Я проводил его взглядом. Двери лифта закрылись, унося с собой последнюю надежду на простое медицинское объяснение. Мои подозрения в том, что это не просто обычная болезнь, крепли с каждой секундой.

Развернувшись на пятках, я направился к палате отца.

Дверь в палату, очевидно, была не заперта. Я толкнул ее, проходя внутрь. Воздух здесь был стерильным с легкой примесью антисептика, который явно добавляют для мытья полов, и одеколоном.

Палата была одноместной, просторной и обставленной по высшему разряду. У дальней стены, напротив широкой функциональной кровати, на стене висел большой плоский экран, на котором беззвучно мелькали кадры какого-то новостного канала.

Мой взгляд скользнул по оборудованию. Две тонкие прозрачные трубки тянулись от аппарата у стены к носу отца, подавая кислород. В вену на его левой руке была введена игла капельницы, из которой в его организм медленно поступал питательный раствор. На груди виднелись датчики, провода от которых уходили к монитору у кровати.

На экране мерно, в такт биению сердца, пульсировала зеленая линия. Цифры, показывающие давление и сатурацию, были в пределах нижней границы нормы. Ритмичный, безразличный писк кардиомонитора — пип… пип… пип… — был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Он лежал, приподнятый на подушках, и смотрел в телевизор. На нем была простая больничная пижама, но даже в ней он сохранял остатки былого аристократического лоска. Седые волосы аккуратно зачесаны, на тумбочке у кровати дорогие часы, смартфон и книга. Но мой профессиональный взгляд видел не это. Я видел крайнюю степень истощения, которую приметил еще тогда в особняке.

— Виктор.

Его голос, тихий и хриплый, заставил меня вырваться из размышлений и сконцентрировать внимание на нем. Андрей Иванович заметил меня и выключил телевизор пультом, указав слабой рукой на стул, стоявший у кровати.

Я сел, поставив локти на колени. Какое-то время мы просто молчали.

— Я рад, что ты приехал, — сказал он наконец, повернув голову в мою сторону.

Внутри меня почти мгновенно завертелась буря негодования.

Рад? Ты же сам меня выгнал. Вышвырнул, как ненужную вещь, на край Империи, лишь бы не видеть, не слышать.

Я глубоко вдохнул, осаживая чужую волну эмоций.

— Что стало поводом для того, чтобы ты решил меня пригласить обратно? — спросил я ровно, без эмоций.

Он слабо усмехнулся, и эта гримаса лишь сильнее подчеркнула его изможденность.

— Знаешь, я ожидал, что ты начнешь ругаться, кричать, упрекать. Или что ты вообще не приедешь, проигнорируешь мое письмо. Но ты ответил. Спокойно, по-деловому. Я не ожидал даже этого. А сейчас вот ты сидишь рядом и вместо упреков просто задаешь вопросы. Я не узнаю тебя, Виктор.

— А я не узнаю тебя, — ответил я, обводя взглядом его исхудавшую фигуру, аппаратуру, палату. — Где тот статный, волевой мужчина, который во всех искал характер? Передо мной его нет.

— Твоя правда, — вздохнул он. — Его больше нет.

— Так что же стало поводом? — повторил я свой вопрос, глядя ему прямо в глаза. — Кроме того, что ты, прости меня за прямоту, отец, умираешь.

Он на мгновение замер, затем его губы скривились, и он медленно, с натугой, цыкнул зубом.

— Дмитрий погиб, — сказал он глухо. — Твой брат.

Я молча кивнул. Удивления не было. Лишь холодное подтверждение догадки.

— Я догадывался, — сказал я. — Видел его фотографии в сети и то, что его две недели уже не было на связи. Куда его занесло?

— Он решил доказать всем, что он настоящий Громов, — в голосе отца прозвучала горечь, — а не просто прожигатель жизни. Подал прошение на контракт в армию. После учебки его отправили на западную границу. Эльфийские партизаны… Засада.

— «Лесные братья», — уточнил я. — Читал новости.

— Именно, — кивнул он.

— Ясно.

Я помолчал. Смерть брата, которого старый Виктор ненавидел, и которому завидовал всю жизнь, не вызвала во мне ничего, кроме отстраненного сочувствия к старику.