Спустившись в прачечную, я вдохнул запах горячего пара, стирального порошка и свежего белья. Здесь было тепло и влажно. В углу стояла профессиональная гладильная доска с мощным парогенератором.

Я быстро разделся до рубашки и трусов, повесил костюм на плечики. Странное ощущение стоять вот так, в подвале московского отеля, и отглаживать собственный пиджак, пока мимо снует одна единственная прачка — полная женщина в косынке, которая сначала хотела возмутиться моим появлением, но, увидев мой невозмутимый вид, только махнула рукой.

— Женихаетесь, что ль? — спросила она добродушно, проходя мимо с корзиной белья.

— Вроде того, — усмехнулся я, выпуская струю пара из утюга.

— Дело хорошее. Гладьте, гладьте, стрелки-то чтобы ровные были! Мужчина должен быть с иголочки.

Ее ни капли не смущало, что стоял я в одном исподнем, словно такое здесь происходило каждый день.

Я не стал ей возражать. Процесс глажки успокаивал. Медленные, ритмичные движения утюга, шипение пара. Ткань под руками становилась гладкой, горячей, приятной на ощупь. Заломы исчезали, возвращая костюму прежний лоск. Брюки снова обрели свои идеальные стрелки, а пиджак форму. Рубашку я отгладил последней.

— Ну вот, — я критически осмотрел себя в небольшом зеркале на стене. Совсем другое дело. Даже как будто бодрее выглядеть стал.

Я быстро оделся, поправил галстук, в номере еще раз прошелся расческой по волосам. Из зеркала на меня снова смотрел Виктор Громов — имперский коронер, дворянин, человек с трудной, но интересной судьбой. Ни следа той помятости и растерянности, что была час назад.

Вызвав такси, я вышел на улицу. Москва встретила меня уже по-другому. Воздух стал прохладнее, небо окрасилось в сиренево-розовые тона заката, отражавшиеся в стеклянных фасадах высоток. Пробки немного рассосались, и машина довольно бодро помчалась в сторону проспекта Мира.

Мы въехали на территорию ВДНХ, проехав под монументальной аркой главного входа. Величие советской… вернее сказать имперской архитектуры впечатляло. Широкие аллеи, обсаженные вековыми липами, ухоженные клумбы, павильоны, похожие на дворцы. И над всем этим возвышалась тонкая игла Останкинской башни, уже зажегшая свои разноцветные огни.

Я вышел у центральной аллеи и неспешно пошел к фонтану «Дружба народов». Народу было много. Парочки, семьи с детьми, туристы с фотоаппаратами. Музыка, смех, шум воды.

Фонтан сиял. Золотые фигуры девушек в национальных костюмах, символизирующие единство империи, блестели в лучах заходящего солнца и подсветки. Струи воды взлетали вверх, образуя ажурную, искрящуюся чашу.

Я остановился метрах в двадцати, осматриваясь, и почти сразу заметил ее.

Отправив предварительный отчет в министерство, Шая наконец позволила себе расслабиться. Она стояла под горячими струями душа, смывая с себя дорожную пыль и остатки напряжения. Вода уносила с собой и фантомное ощущение холодного камня алтаря, и липкий страх, который она так тщательно скрывала даже от самой себя. Когда она вышла, закутанная в мягкое полотенце, брат все еще возился со своими вещами,.

День прошел в тишине. Нандор занимался своими делами, она своими. Разбирала чемоданы, отвечала на сообщения, читала. Но мысли ее то и дело возвращались в Феодосию, к человеку, чье лицо она теперь не могла выбросить из головы по непонятной причине.

Вечером, когда за окном зажглись первые огни, пришло его сообщение. Короткое, прямолинейное, почти деловое. «Я в Москве. Не хочешь прогуляться? Я обещал ресторан».

Легкая улыбка сама собой тронула ее губы. Она ответила так же быстро, с легкой долей иронии, чтобы скрыть внезапно проснувшееся волнение. Договорившись о встрече, она отложила телефон и прошла к гардеробу.

Щелчок замка в ванной возвестил о том, что Нандор закончил свои процедуры, но явно не торопился покидать владения сестры. Он вышел в гостиную, вытирая полотенцем мокрые волосы, и замер, увидев сестру. Она стояла перед открытым шкафом, задумчиво перебирая вешалки.

— Куда-то собралась? — спросил он.

— Пройдусь, — не оборачиваясь, ответила Шая. — Встречусь с Громовым.

Нандор замолчал. Он бросил полотенце на кресло и подошел ближе, наблюдая, как она достает из шкафа узкие черные брюки и тренч. Он видел, с какой тщательностью она подбирает одежду, и эта тщательность была ему незнакома.

— Зачем? — спросил он уже другим тоном, более напряженным.

— Мы договаривались, — пожала плечами Шая, раскладывая вещи на кровати. — Я помогла ему, он, в свою очередь, обещал мне ужин в приличном месте. Долг чести, если хочешь.

Она прошла к туалетному столику и принялась расчесывать длинные темные волосы. Нандор видел в зеркале ее отражение и то, как сосредоточенно она смотрит на себя, как ее пальцы легко касаются флакона с духами, а затем помады. Она красила губы, чего почти никогда не делала вне официальных приемов.

И тогда он все понял. Его лицо стало жестким, скулы заострились.

— Ты что, собираешься спать с человеком? — вопрос прозвучал резко, почти как пощечина.

Шая замерла, ее рука с помадой застыла в воздухе. Она медленно повернула голову и посмотрела на брата. В ее темных глазах на мгновение вспыхнул холодный огонек, а на лице лишь на мгновение отразилось возмущенное изумление, которое эльфийка быстро подавила.

— А мне нельзя? — ее голос был обманчиво мягок. — Ты же спал с людскими женщинами не раз и не два, если мне не изменяет память.

Нандор не воспринял эту фразу как аргумент. Он тут же парировал:

— Это другое, — отрезал он. — Я использовал их. Это был опыт, развлечение. А ты не можешь себе такого позволить. Ты эльфийка!

В его голосе звучала смесь братской заботы, высокомерия и вековой гордыни их расы. Он видел в этом не просто свидание, а падение, предательство чистоты крови, нарушение неписаного кодекса.

Шая смотрела на брата, и на ее лице медленно проступало выражение, в котором смешались недоумение и горькая насмешка. Она видела всю абсурдность его аргументов, всю эту напыщенную мужскую логику, делившую мир на «можно» и «нельзя» по праву сильного. Спорить было бессмысленно. Любые слова утонули бы в его праведном гневе.

Она не сказала этого вслух. Вместо этого девушка медленно произнесла одними губами, глядя ему прямо в глаза, несколько слов. Беззвучно, но так отчетливо, что он не мог не понять.

Нандор замер. Его лицо на мгновение утратило аристократическую сдержанность. Он прекрасно знал эту фразу. Древняя, как мир, и грубая как солдатская шутка.

Потому что это была цитата великого китайского мудреца Сху Яли.

Шая стояла спиной ко мне, глядя на водяные струи. Даже так она выделялась из толпы. Не только своей статью — высокой, стройной, идеально прямой и торчащими остроконечными ушами, но и чем-то таким, что я не мог объяснить. Скрой ей уши и посмотри со спины, но все равно сразу можно было сказать — эльф.

На ней был простой, но элегантный светло-бежевый тренч, перехваченный на талии широким поясом. Темные брюки, удобные, но стильные ботинки. Волосы собраны в гладкий высокий хвост, открывающий тонкую шею и остроконечные уши, которые она сейчас даже не пыталась скрывать.

Заметив торговцев цветами, я спешно купил красивый букет, после чего двинулся обратно к эльфийке.

Я сделал шаг навстречу. Еще один. Почти крадучись, я подошел сзади и положил ей руку на глаза. Ее реакция была молниеносной — она вцепилась мне в руку, словно коршун, а сама напряглась всем телом, но затем, словно осознав, где она находится, медленно расслабилась.

— Угадай кто, — спросил я.

— Не делай так больше, пожалуйста, — сказала Шая и развернулась.

Наши взгляды встретились.

Я ожидал увидеть все ту же холодную, немного отстраненную сдержанность. Или профессиональную вежливость. Но в ее глазах, темных и глубоких в вечернем свете, на мгновение промелькнуло то, что я уже видел неоднократно. Интерес.