— Но я не ворую и не довожу людей до самоубийства.

— Верно, — он на мгновение задумался. — Ты их просто убиваешь, если они мешают. Или устраняешь чужими руками. СБРИ, Инквизиция… а твой мундир остается чистым. Не так ли? Вот почему я говорю: мы похожи.

— Нет, — я упрямо покачал головой. — Мы разные на всех уровнях. Моральных, физических, ментальных, и даже на уровне психеи.

— О, здесь я бы не был так уверен, — его губы тронула слабая улыбка. Он поднял руку, и на его ладони начал собираться свет.

Шар. Мерцающий, сложный, сотканный из переплетающихся нитей. Одна ровная, холодная, серебристо-голубая, моя. Другая тусклая, багровая, с темными сгустками, его. Они не просто были рядом — они сплетались, проникали друг в друга, создавая единый узор. Наша общая душа.

— Мы часть одного целого, мой дорогой друг, — сказал он. — Кем бы ты ни был, теперь ты — это я. А Пусть я не могу управлять телом, но иногда прорываюсь наружу. Это неизбежно, как и мое полное слияние с тобой.

— Это все очень занимательно, — перебил я его, устав слушать эти хождения вокруг да около, — но раз уж я здесь, позволь задать тебе несколько вопросов.

— Ты уверен, что я отвечу на них честно? — его улыбка стала шире, ехидной. — Сам же сказал, что я лжец, пройдоха и манипулятор.

— Это будет на твоей совести, — парировал я, пожав плечами.

— У мертвых нет совести, — осклабился он. — Но задавай свои вопросы.

— Зачем тебе был нужен тот ритуал?

— Ты и сам уже догадался. Магия. Взаимодействие с душами. Это сила, доступная единицам. Даже Корней, будучи Мастером, не способен на то, что уже умеешь ты. Я хотел того же. Силы, которая сделала бы меня сильнее. Чтобы я мог… — он запнулся, и его лицо на мгновение исказилось.

— Чтобы ты мог… что? — спросил я

— Это уже не важно, — отмахнулся он. — Мои планы превратились в пыль.

Лицо его снова исказилось, и на этот раз болезненной гримасой. И эта боль, его боль, отозвалась во мне. Я ощутил все: его отчаянное желание исправить прошлое, восстановить разрушенные связи с семьей, доказать отцу, что он не просто Громов, а нечто большее, чем жалкая тень старшего брата-наследника.

Так вот в чем дело. Та самая стена, в которую я уперся. Та самая преграда в его памяти. Весь его бунт, все падение — это была реакция на отвержение, на вечное сравнение не в его пользу. Но было нечто еще. Главная причина.

— Расскажи мне, — потребовал я, чувствуя, как его боль становится моей. — Что произошло между тобой и отцом? Почему он изгнал тебя из дома? Что ты совершил такого, что он просто вышвырнул тебя?

Призрак Громова улыбнулся снова, и улыбка эта скорее напоминала оскал человека, готового сорвать последнюю повязку с гноящейся раны.

— Ты правда хочешь это узнать? Не боишься, что фляга свистнет от такого?

— Нет. Я и так знаю о тебе почти все.

Он скривил губы в едкой усмешке, собрав губы в тонкую линию.

— Тогда слушай.

Поток знаний обрушился на нее. Лидия не просто видела — она воспринимала информацию напрямую, каждая деталь встраивалась в общую картину. Каждое имя, каждая дата, каждая судьба находила свое место в сложной структуре ее рода.

Вот он, прародитель. Аскольд Морозов, чье имя стало почти легендой. Могучий северянин с пронзительным взглядом, еще до войны с эльфами сумевший подчинить себе стихию холода. Она ощущала его силу, почти первобытную по своей природе.

Он не управлял льдом — холод был естественным продолжением его воли. Затем, словно на ускоренной пленке, перед ней начали мелькать лица. Его сын, внук, правнучка… Поколение за поколением магия постепенно слабела. То, что для Аскольда было такой же естественной функцией, как дыхание, для его потомков становилось искусством, требующим длительного обучения и практики. Изначальная мощь постепенно превращалась в особенность, особенность — в умение, умение — в слабый отголосок былого. Лица продолжали сменять друг друга, пока вереница не оборвалась на последней фигуре.

На ней.

И тогда видение изменилось. Теперь она наблюдала за собой со стороны. Она стояла в той же пещере, перед пульсирующим кристаллом. Но теперь ее тело покрывал тонкий слой инея. Лед медленно распространялся по ее рукам и ногам, проникал под кожу, сковывал движения. Сердцебиение замедлялось, становилось глухим и редким. Она физически ощущала, как жизнь покидает ее, уступая место всепоглощающему холоду.

Она повернула голову и увидела их. Всю бесконечную череду своих предков. Они стояли длинной шеренгой, уходящей в ледяную мглу, и смотрели на нее. Их полупрозрачные фигуры светились тем же холодным голубым светом, что и кристалл, а глаза горели ледяным огнем. На их лицах застыло одно общее выражение — ожидание.

Они ждали от нее чего-то. От той, в ком не проявилось ни капли магии. Той, на ком великая родовая линия должна была прерваться.

— Что вы от меня хотите? — ее голос прозвучал слабо, почти шепотом. Ледяная корка на ее теле становилась толще. — Чего вы ждете? ЧЕГО ВЫ ОТ МЕНЯ ЖДЕТЕ⁈ —

Последние слова она выкрикнула, вложив в них всю свою боль и обиду. Но крик потерялся в тишине, а холод лишь усилился. Он уже подбирался к горлу, медленно сжимая гортань, сковывая челюсть, губы.

— ТЫ МОРОЗОВА, — раздался голос. Это был единый звук, вибрирующий в самой основе ее существа. — ТЫ БЫЛА, ЕСТЬ И ОСТАНЕШЬСЯ НАШЕЙ КРОВЬЮ.

Ближе всех, во главе призрачной шеренги, стоял ее отец. За ним — его отец, дед, и так далее, до самого Аскольда. Но именно отец смотрел прямо на нее. Не с упреком или осуждением. Так же, как в тот вечер дома, когда он в последний раз обнял ее.

— ТЫ СМОЖЕШЬ, — сказал он, и сотни голосов повторили за ним, как эхо.

— Что я должна сделать, папа? — попыталась крикнуть она, но губы уже почти не слушались, покрывшись коркой.

— ПРИМИ ЛЁД, — прозвучало со всех сторон, и эти слова ударили по ней с физической силой. Изображение перед глазами начало покрываться ледяными узорами, теряя четкость. — ОБУЗДАЙ ХОЛОД.

«Прими?» «Обуздай?» Но как? Как можно принять то, чего в тебе нет? Всю жизнь ей твердили, что она — пустое место. Сосуд без содержимого. А теперь они требовали от нее невозможного. И она умрет здесь, замерзнет, оставшись статуей.

И в этот момент, на самой грани отчаяния, в ней что-то переключилось. Появилась ярость. Холодная, четкая ярость, сменившая страх.

Она закрыла глаза, отрезав себя и от снежного поля, и от ледяных предков. Девушка перестала сопротивляться холоду, сковывавшему ее тело. Она приняла его. Позволила ему проникнуть глубже, в кости, в самое нутро.

И там, в этой абсолютной внутренней стуже, она нащупала нечто. Крошечную, почти незаметную точку холода. Она была там всегда, просто никто не показал ей, как ее найти. Это не был дар. Не была способность. Это было право. Право по рождению.

Она ухватилась за эту точку, как утопающий за соломинку, не пытаясь ее раздуть или контролировать. Она просто позволила ей быть. И сила, копившаяся поколениями, дремавшая в самой ее крови, хлынула наружу.

Внешний мир взорвался.

Ледяные оковы, еще мгновение назад сковывавшие ее, разлетелись на миллионы сверкающих осколков. Волна чистого, ничем не сдерживаемого холода ударила во все стороны, превращая снег вокруг в сплошную ледяную поверхность, а воздух в мерцающую ледяную пыль. Призраки предков дрогнули, их фигуры стали прозрачнее, а затем исчезли, сдуваемые потоком нарастающего в пещере бурана.

— Алиса, скорее! Дай мне руку! — крикнул он, и его голос, настоящий, живой, перекрыл рев огня.

Она перестала анализировать происходящее и доверилась внутреннему чувству. Не раздумывая ни секунды, Алиса сделала короткий разбег и оттолкнулась от земли. Ее пальцы крепко сомкнулись вокруг его мозолистой ладони. Хватка отца была надежной и уверенной. Он потянул ее наверх, и она, царапая колени и руки о шершавые камни, сумела вскарабкаться на стену.