В дверном проеме появились силуэты. Темные, безликие, в балаклавах и тактической форме. Один из них подошел ко мне. Его шаги были спокойными, неторопливыми. Он не боялся. Он был хозяином положения.

Неприятный чавкающий звук привлек мое внимание. Я скосил взгляд — у входа один из «них» всаживал Чижу боевой нож в грудину с маниакальной зацикленностью.

— Не рыпайся, Сальва, — сказал голос, после чего он повернулся к тому, что был у входа. — … …. хватит. Собери лучше оружие.

Его имя осталось загадкой, потому что сознание словно заблокировало этот набор звуков, иначе объяснить у меня не получалось. Это напоминало искажения на старой магнитофонной ленте.

Но вот голос говорившего я узнал. Спокойный, чуть насмешливый, с легкой хрипотцой и толикой безумия, которая, судя по всему, захватила весь разум. Голос человека, с которым я делил хлеб, спал в одном окопе, прикрывал спину.

Он присел на корточки, а его подельники в это время добили остальных — два контрольных выстрела оборвали стоны раненых близнецов. Он задрал балаклаву, и я увидел его лицо. Оно не было смазанным образом. Четкое, знакомое до последней морщинки. Но для меня, для Громова, оно не значило ничего.

— Ты, — прохрипел я. Кровь пузырилась на губах, мешая говорить.

— Я. Это вам за то, что предали нас.

— Никто… вас не предавал, — я с трудом выдавил из себя слова. Легкие горели. — Вы… нарушили устав. Пошли против устава «Щита».

Его лицо исказилось. Это была не злость. Это была ярость. Чистая, концентрированная безумная ярость фанатика, уверенного в своей правоте.

— ЭТО ВЫ ПОШЛИ ПРОТИВ НАШЕГО УСТАВА! — гаркнул он, и его слюна брызнула мне на лицо. — Мы те, кто стояли у истоков! Мы — «Щит»! МЫ САМИ УСТАНАВЛИВАЕМ ПРАВИЛА, А НЕ КАКИЕ-ТО ДЯДИ В ГАЛСТУКАХ, ЧТО ЗАПРЕЩАЮТ НАМ ДЕЛАТЬ ТО, ЧТО МЫ ХОТИМ!

Я почувствовал, как мои губы изогнулись в кривой усмешке, а по уголкам рта потекла новая струйка крови. Я смотрел на него, и в моих угасающих глазах было не отчаяние. Только презрение.

— Именно за это вас и выг…

Договорить я не успел. Грудь снова обожгло. Мир на мгновение вспыхнул ослепительным белым светом, а потом погас.

Отдернув руку, я вернулся в свое тело. Я стоял возле холодильной камеры в стерильном морге, моя рука лежала на безжизненном теле. Ноги тряслись. В ушах все еще стоял грохот выстрелов и предсмертные хрипы. Тяжело дыша, я пытался отогнать от себя чувство чужой смерти.

— Громов? — голос Алисы, полный тревоги, вырвал меня из транса.

Медленно подняв голову, я перевел взгляд. Девушки стояли рядом, а их лица были бледными. Они смотрели на меня с испугом, не понимая, что происходит.

Я медленно отстранился. Тело было ватным, а в голове царил хаос. Назвать этой бойней или чисткой язык не поворачивался. Корректнее будет объяснить внутренними разборками среди представителей щита. И я только что увидел лицо одного из убийц.

Я посмотрел на девушек. На их испуганные, ничего не понимающие лица.

— Все в порядке, — сказал я. Мой голос звучал глухо и чужеродно. — Тебе, Алиса, рано на это смотреть. И погружаться в такое тоже.

— Но… но почему? — она словно разочаровалась, хотя явно относилась с опаской к таким видениям. На мгновение мне даже стало интересно, как я выгляжу со стороны. Как экзорцист, что пытается бороться с чужими демонами внутри людской души или сознании?

— Потому что я боюсь, что ты сойдешь с ума от того, что можешь увидеть. Лучше в следующий раз. Или лучше попрактикуемся в том, что я могу тебя научить без психоэмоционального потрясения. Не хватало еще чтобы ты впала в кататонический ступор от увиденного.

— Кото… что?

Я выдохнул.

— Неважно. Просто поверь, я сомневаюсь, что ты хочешь пережить последние моменты человека, который видит, как его близких друзей расстреливают и режут как свиней, а ты не имеешь ни малейшей возможности как-то на это повлиять.

Она прикрыла рот руками, сделав судорожный вздох.

— Ты… ты видел это? — спросила Лидия, от чего у меня голова разболелась еще больше. Вроде две умные женщины, которые видят мои эксперименты не в первый раз, а задают такие банальные вопросы.

— О, небесные светила, а что, по-вашему, я должен был увидеть? Как они в ромашковом поле вяжут венки и надевают их на головы, а после этого общаются с Брахманаспати?

Они смотрели на меня непонимающими глазами, как на инопланетянина. Возможно, я и вправду немного перегнул палку с оборотами, но, с другой стороны, сколько можно задавать подобные вопросы.

Я надавил на глазные яблоки сквозь прикрытые веки.

— Их убили свои же, если я все правильно понял.

— Как… свои? — глаза Алисы округлились до размеров блюдец.

— Очень просто, — ответил я. — При помощи оружия.

И я действительно не понимал, что это за человек. Его лицо не вызывало у меня никаких всполохов или резких воспоминаний, но одно я понимал очень твердо — в «Щите» явно не так много людей выгоняли за нарушение устава. И если я подам мысль именно так — там сразу поймут, о чем или О КОМ идет речь. Но как мне это сделать, не спалив свои способности?

Утро вливалось в спальню молочным светом, процеженным сквозь тяжелые шторы цвета старого золота. Оно пахло свежескошенной травой из сада, воском, которым натерли паркет, и едва уловимым ароматом лаванды от идеально выглаженного постельного белья. Никакой сырости, никакой гнили, которой должно было тянуть от окна. Только покой, чистота и уверенность, что мир за стенами этого дома подчиняется тем же незыблемым законам порядка.

Мастер потянулся. Тело, отдохнувшее и полное сил, откликнулось с приятной легкостью. Он откинул тонкое шелковое одеяло, спустил ноги на мягкий ворсистый ковер. Никакой спешки. Утро — это ритуал, который нельзя нарушать суетой.

Он прошел в просторную ванную, отделанную теплым, медового оттенка мрамором. Зеркало в тонкой позолоченной раме отразило лицо человека, довольного собой и миром. Да, годы оставили свою печать — сеточка морщин у глаз, чуть более резкая линия подбородка. Но взгляд оставался прежним — ясным, острым, пронзительным. Взглядом человека, который хорошо понимал людские души.

Надев шелковый халат, он вышел из спальни. Дом уже жил своей тихой, отлаженной жизнью. Две горничные в накрахмаленных передниках бесшумно скользили по коридору, смахивая невидимые пылинки с полированной поверхности столика. Они не поднимали глаз, их движения были доведены до автоматизма. Идеальный механизм, работающий без сбоев. Мастер прошел мимо, не удостоив их даже кивком. Они — часть интерьера. Функциональная, полезная, но не более.

Он спустился по широкой лестнице из темного дуба. В холле, сквозь высокое арочное окно, виднелся сад, утопавший в утреннем тумане. Капли росы бриллиантами сверкали на лепестках поздних роз.

Столовая встретила его ароматом свежесваренного кофе и поджаренных тостов. На длинном, накрытом белоснежной скатертью столе уже стоял завтрак. Тонкостенная фарфоровая чашка, серебряный кофейник, изящная вазочка с вишневым джемом, тарелка с тостами, поджаренными ровно до той степени золотистости, которую он любил. И, конечно, газета. Свежая, пахнущая типографской краской, «Феодосийский Вестникъ».

Он сел в массивное кресло с высокой резной спинкой и взял в руки газету. Шелест плотных страниц был для него музыкой. Он презирал новомодные гаджеты, эти холодные, бездушные экраны. Газета — это другое. Это традиция. Это вес. Это ощущение контроля над информацией.

Он сделал глоток кофе. Крепкий, горький, без сахара. Именно такой, какой нужен, чтобы окончательно прогнать остатки сна и настроить мозг на работу. Его взгляд скользил по заголовкам. «Визит Императора в Южный Округ», «Новые таможенные пошлины на зерно», «Скандал в городской думе». Скучно. Предсказуемо. Мелкая, провинциальная возня, которая не имела к нему никакого отношения. Он уже собирался перевернуть страницу, когда его взгляд зацепился за броский, набранный жирным шрифтом заголовок на третьей полосе.