— Никто.

— Изменим вопрос: кто-либо за последние два дня просил вас о помощи?

— Да.

— Кто именно?

— Не могу ответить. Многие. Это мое призвание, не имею права отказать в защите.

— Значит, вы помогаете любому, кто вас попросит? — вкрадчиво спросил обвинитель. — Даже заведомому преступнику?

— Нет. Только тем, кто действительно нуждается в помощи и защите.

— А как вы определяете, кто достоин вашей защиты, кто нет?

— Согласно моей совести и многолетнему опыту.

— Хорошо, — промурлыкал обвинитель. — Изменим вопрос. Вам случалось помогать людям, стоящим вне закона, тем, кого официальная власть объявила преступниками?

— Неоднократно, — невозмутимо ответил Дик.

— Вы знали о волнениях и попытках свергнуть законную власть в нашем городе, до того, как прибыли сюда?

— Нет.

— Но вы слышали о недовольстве одним из уважаемых отцов города и о заговоре против него?

— Слышал.

— Каким образом вы узнали о заговоре?

— Да об этом у вас болтают на всех углах, — усмехнулся Дик.

— Кто именно сообщил вам о готовящемся заговоре против господина Мейнгрема?

— Не помню. Услышал позавчера на рынке. Там довольно-таки многолюдно.

— Подсудимый, случалось ли вам бывать по адресу: улица Золотого бубна, дом три?

— Да. Это трактир и гостиница. Отчего мне там не бывать?

— Встречались ли вы в трактире "Золотой бубен" с названными лицами: Доном Вороновым, Якобом Фингли, Ялисом Пларом?

— Не помню точно. Мало ли с кем столкнешься в трактире.

— Уточняю: знаком ли вам человек по имени Дон Воронов, по прозвищу Ворон?

— Знаю слишком многих людей по всем мирам.

— Речь пока только о нашем городе, — ласково уточнил обвинитель. — И только о Доне Вороне. Это главарь той банды юных взломщиков, которых вместе с вами пытался задержать патруль сегодня на заре.

— Возможно.

— А он утверждает, что незнаком с вами.

— Значит, незнаком.

— А знаете ли вы человека по имени Якоб Фингли?

— Не помню.

— Я освежу вашу память. Вчера вас видели с этим воришкой в "Золотом бубне" за одним столиком. И в показаниях Фингли сознаётся, что знаком с вами.

— Тогда, вероятно, знаком. Проведите очную ставку, скажу точно.

— Не учите суд, как вести дело! Этим вы проявляете неуважение… Послушайте, подсудимый, если каждое слово их вас надо тащить клещами, возможно, вам стоит сперва познакомиться с палачом? — обвинитель саркастически кивнул на застывшую у стены фигуру в черной форменной безрукавке. — Пусть он проведет допрос, и ваши письменные показания будут заслушаны в суде! Сколько можно издеваться над порядочными людьми?!

Дик передвинулся к правому краю скамьи и вытянул шею, чтобы лучше разглядеть высокого крепкого мужчину, неподвижно замершего в профессиональной стойке. Он стоял, скрестив обнаженные мускулистые руки на груди и широко расставив ноги для упора. Так палачи стоят на краю эшафота, выслушивая приговор и дожидаясь своей очереди приступать к делу. Это их стойка "смирно". Откликаясь на призыв обвинителя, палач повернул голову и встретился глазами с подсудимым. Дик чуть привстал на скамье и кивнул в знак приветствия. Исполнитель приговоров сдержанно ответил. Лицо у этого человека темное, иссеченное глубокими морщинами и такое мрачное, словно каждое орудие пытки он сначала опробовал на себе.

— Знаком ли вам Ялис Плар? — вел свое обвинитель.

— Да, знаком. А у вас есть дети? — Дик в свою очередь задал вопрос палачу, пропустив возмущение обвинителя мимо ушей. Тот вопил, что подсудимый не имеет права говорить с палачом, это могут истолковать как попытку подкупа или сговора.

Суровое лицо осветилось невероятной нежностью. Похоже, палач не боялся штрафа за неуважение к суду. Или начисто позабыл в этот момент, где находится.

— У меня дочь!

— Вот за это и уважаю мастеров вашей профессии, — продолжал Дик достаточно громко, чтобы все слышали: — Никто, кроме палача, не скажет с такой гордостью, что у него дочь, а не сын — продолжатель отцовского ремесла!

— Это неуважение к суду, — зловеще прервал их разговор обвинитель.

— Разве? — удивился Дик. — Вы же сами предложили мне побеседовать лучше с ним, чем с вами!

— Тройное неуважение, — обвинитель сжал челюсти, словно сдерживал себя, чтобы не назвать цифру побольше.

Три сухих удара, словно деревянный молоток аукционера, прорезали тишину зала суда.

Дик поднял голову, глядя на обвинителя так же непокорно, как прежде, только теперь без улыбки. Сделал маленькую паузу, чтобы перевести дыхание, и очень рассудительно спросил:

— А за что мне вас уважать? Как рыцарь Братства Дороги, общества, отделенного от всякого государства, сам не являюсь гражданином ни одного города по всем мирам. И не подчиняюсь ничьим законам, кроме призвания, данного мне свыше. Вы вообще не имеете права меня судить. Для таких, как я, как для неприкосновенных посланников, у вас один приговор — изгнание! Зачем вообще устраивать весь этот цирк?

— Вы слышали, господа? — обвинитель обвел помещение широким жестом, призывая всех в свидетели. — Ребята, напомните ему ещё раз о необходимости уважать присутствующих! — он подал знак стражникам, но вмешался судья.

— Прекратить! Господин обвинитель, это вам я вынужден напомнить об уважении к суду! Рыцарское звание обвиняемого не вызывает сомнений. И он совершенно прав, дети дороги в равной степени являются и не являются гражданами любой территории всех миров, будь то королевство, вольный город, либо другие уделы. И в случае нарушения местных законов, в распоряжении суда действительно лишь одна мера — изгнание, с приговором разной степени строгости.

Однако, если будет неопровержимо доказан злой умысел подсудимого в отношении местной власти, в наш арсенал войдут все меры, применимые к государственным преступникам: всё то же изгнание, каторжные работы или смертная казнь. Приговор, вынесенный по законам военного либо мирного времени зависит только от обстоятельств дела!

Поэтому я настоятельно простил бы вас, господин обвинитель, не заставлять работать руки этих солдат и ваш язык впустую, а вернуться к тщательному разбору этих самых обстоятельств! Вы меня поняли?

— Да, господин судья.

— Великолепно сказано! — хмыкнул Дик. — Дальше!

Стражники по привычке стиснули рукоятки плетей и одновременно покосились на скамью подсудимых. На рубашке Дика цвели яркие алые эполеты, как особые знаки отличия. Но команды повысить наглеца в звании не последовало. Получив предупреждение, обвинитель сдержался и строго задал следующий вопрос.

— Вы подтвердили, что знаете Ялиса Плара. Известно ли вам, что дело его разбиралось в местном суде два года назад, и обвинителем снова был господин Мейнгрем?

— Известно.

— Вы считаете, с Пларом поступили несправедливо? — внезапно судья отобрал вопрос у стороны обвинения.

— Да.

— Вам известно, что за истекшие два года, Ялис Плар неоднократно приговаривался к наказаниям за мелкое воровство и бродяжничество и заработал себе прочную репутацию неблагонадежного гражданина? — обвинитель уже строил Дику ловушку в последующих вопросах.

— Мне известно, — резко сказал Дик, — что, будучи рожденным здесь, в законном браке, о чем существует соответствующая запись в книге магистрата, и не покидая пределов города даже после того, как ваш суд лишил его дома и всяких средств к существованию, господина Ялиса Плара, в отличие от меня, никак нельзя обвинить в бродяжничестве! Поскольку он является гражданином вашего славного города!

— Господин судья, это оскорбление нашей чести! Поскольку похвала городу высказана в ироническом тоне! Я требую штрафа за неуважение к суду!

Щелкнула плетка. Рубашка на шее у Дика наискосок разорвалась.

— За что? — в еще более ироническом тоне укоризненно спросил Дик. — Разве вы сами, господин обвинитель, не считаете свой город добрым и славным?

— Ах ты, щенок!.. — обвинитель кинулся на подсудимого, но стражники затем и стояли по бокам, чтобы никого не подпускать слишком близко. Не пустили и представителя магистрата.