Ещё двое: тринадцатилетние мальчик и девочка из тех же опасений лишиться опекунства сказали "нет". Потом встала другая девчонка, тоже сирота, и сказала, что давно мечтает стать певицей и поступить в театр, а тетушки ей запрещают. Так что она согласна рискнуть, уйти из дома и зарабатывать собственный хлеб.

— А нас кто-нибудь спросит? — подал голос ябеда Сален, который до сих пор старательно прятался за Тигриса.

— Извольте, — кивнули отцы города. — Хотя понятно, что лично вам невыгодно говорить "да".

— Я против, — подтвердил Иво.

— Четыре! — провозгласил писарь.

— Я — за, — буркнул Митеш, не вставая. И отмахнулся от соседей, которые стали возмущаться, что чужак не имеет права выступать в их городском собрании.

Митеша поддержал совет. Столица миров не имеет гражданства. Тут одинаковое право голоса, как у гостя, так и у коренных уроженцев Города.

— Я тоже за, — поднялся Вилик, хотя его голос дрогнул. — К сожалению, это справедливо, если накажут всех, а не только Митеша. Хотя не понимаю, в чем наша вина? Мужчина, заступившийся за даму, — герой, а мальчик, заступившийся за девочку, — нарушитель порядка. В чем смысл?

— В том, что если у тебя до совершеннолетия охота заступаться не пропала, ты герой! — хмыкнул Дик.

Двое подсудимых невесело посмеялись. Тигрис, мрачнее багровой тучи, встал, стиснул руками ограждение и тяжело сопел, глядя в пол.

— Я, в общем, тоже за, — с трудом выговорил он, боясь дождя насмешек. Но все молчали. Не могли поверить.

— Простите, мы правильно услышали, господин Ковален, вы говорите "да" полному совершеннолетию в двенадцать?

— Да! — Тигрис поднял рыжую кудлатую голову. Совету отвечать он не боялся. Только бы его ровесники в зале не смеялись. — Если подумать, то дюжина ударов за четыре года, это не цена. В школе могут наказать и хуже…

— В какой это школе Города подрабатывают палачи? — возмутился магистрат в полном составе.

— Не так, конечно, — поморщился Тигрис, вспомнив, что ему предстоит. — Никто не дерется. Но закрывают в подвал, лишают обеда или ужина, задают гору лишней работы, — он почесал за ухом, вспоминая пережитое.

— Хуже всего, если не отпустят домой на ночь, — подсказал Иво. — А ты сам, на его месте, будь твой отец самым уважаемым лавочником в Городе, и грози тебе то же, что и нам, что выбрал бы? — в отчаянии обратился он к Дику.

— Не знаю, — честно ответил рыцарь. — Сам не был в вашей шкуре. Люблю свободу и, конечно, хотел бы стать совершеннолетним, если бы ещё не стал. Но будь у меня всё хорошо, и вдруг всё рушится… Не знаю, смог бы сразу сказать "да" и принять это. А что ты получишь как совершеннолетний? — спросил Дик у Тигриса.

Тот широко ухмыльнулся:

— Смогу на ярмарке кататься со всех самых высоких гор, куда пускают только взрослых. Смогу уйти летом куда захочу и заработать денег в селениях. Смогу открыть свою лавку и продавать сладости и холодный крем разных сортов. Я давно хотел, но отец не позволяет попробовать, говорит, разоримся. А теперь я могу забрать свою долю наследства хоть сегодня. Ну, я дурак, конечно, что прицепился к этой… — он нашел глазами в первом ряду Карису. — Но без нее, и ничего бы не случилось. Жили, как жили. Скучно.

— Может, извинишься всё-таки? — дотянулся и толкнул его острым локтем Митеш.

— А? Да, я ведь ничего… я просто так. Мы не хотели плохого. Ну, что теперь… — покаянно вздохнул сын торговца.

— Ты принимаешь извинения? — спросил Дик.

Кариса испуганно кивнула. Она никак не ожидала той чести, которую оказали ей сегодня.

— У вас, юная госпожа Оллен, нет никаких претензий к господину Ковалену и прочим, присутствующим здесь господам? — официально спросили ее старейшины.

— Нет-нет! Пожалуйста, отпустите их.

— Вы что же, против закона о совершеннолетии?

— Я? Ой… Да, против, наверное. Я не хочу, чтобы их наказывали. Но только и Митеша отпустите, пожалуйста! Он-то ни в чем не виноват, Митеш меня защищал!

— К нему новый закон вообще не имеет никакого отношения. Итак…пять? Найдутся ли в зале ещё пятеро, кто скажет собранию "нет"? — с надеждой вытянул шею глава совета.

Но снова все молчали, стараясь не смотреть на Тигриса.

— Что ж, как я понимаю, все прочие согласны… А вы? — глава совета пристально смотрел на Дика.

— При чем здесь я? — удивился он.

— Но вы тоже участник собрания. Вам нет шестнадцати? — уточнили отцы города.

Дик закусил губу. Он никак не ожидал, что его тоже спросят.

— Несправедливо, что закон, касающийся только возраста, может иметь разное действие для ровесников. Но как вы его уравняете, мне неважно. Вы могли просто отменить наказание для всех, кто по-вашему слишком молод, чтобы платить кровью за свои поступки. Но вам это в голову не пришло… Не буду отвечать.

— Ваш голос ничего не решает, рыцарь. Собрание приняло закон. Из пятисот граждан против меньше десяти.

— Знаю. Всё равно не буду. Они должны выбрать сами. Каждый для себя.

— А вы? — повторил глава совета.

— Я совершеннолетний. Давно отвечаю сам за себя и сожалею… что это право не дали мне ещё раньше. До того, как остался один. Олан прав: делать ошибки удобнее, когда это не так уж важно, пока есть те, кто поможет. Но при угрозе жизни учишься быстрее, тоже правда. Хочу, чтобы все имели право выбрать, что правильно для них, и сами могли проверить свою правду.

Дик отошел в сторону и встал рядом с местом ответчиков. Совет отцов города о чем-то посовещался, а потом глава совета торжественно провозгласил, что отныне в Городе, а значит и по всем мирам, условное исключительное совершеннолетие в двенадцать, становится законным для всех. Он зачитал весь список собравшихся, поименно перечисляя, кто сказал "да", кто "нет". В конце спросил, не хочет ли кто-либо изменить свое решение?

— Я, — печально сказал "тетушкин племянник". — Согласен, пусть будет с двенадцати. Никто никого даром до старости кормить не обязан, если не любит его. Я лучше уйду.

Писарь внес последнее изменение в протокол собрания, старейшины один за другим подписали документ, и глава совета поставил на нем большую круглую печать с тройной звездой.

— Теперь вернемся к вопросу об уличной драке и нарушении порядка, — он сворачивал желтый пергамент в трубку. — Встаньте, пожалуйста, господа. Разобравшись в обстоятельствах дела и учитывая, что все участники, включая Карису Оллен, совершеннолетние, городской совет признает господ Митеша и Вилика Гарена, невиновными в происшествии, поскольку они вступились за честь молодой дамы. А господа Тигрис Ковален и Иво Сален, по закону должны заплатить компенсацию в размере по три золотого с каждого и принести извинения госпоже Оллен. Если же у вас нет денег, вы можете искупить свою вину кровью на городской площади. Но сумма плетей получается немалая, это ведь уже не мелкое нарушение порядка, а оскорбление чести дамы… Однако, учитывая ваше искреннее раскаяние и то, что госпожа Кариса простила вас, господам Салену и Ковалену городской совет делает строгое предупреждение на будущее. Вы свободны.

— Все? — не поверил Тигрис.

— На этот раз, да, — сурово подтвердил глава совета.[2]

В зале собрания поднялась настоящая буря ликования. Все, кто обычно ненавидел Тигриса, готовы сейчас нести его на руках, не говоря уж об остальных виновниках происшествия.

Дети шумели, кричали хвалу отцам города, восторженно делились новостью о своем совершеннолетии, будто другие не сидели тут же в зале. Девочка-невеста с большим достоинством надела на палец кольцо и расплакалась, обнимая соседей по ряду.

— Что же это делается? — недовольно проворчал самый пожилой отец города. — Это ведь вседозволенность и безнаказанность! Что эти сорванцы устроят в следующий раз, коль теперь они имеют все права, до которых не доросли? Устроят вооруженный грабеж, чтобы уж сразу отправиться на каторгу?

— Не волнуйтесь, больше мы на улице ни к кому так приставать не будем, — весело заверил отцов города Вилик. Тигрис и ябеда Сален поддержали его.