Однако мне было не до того. Встреча с матерью слишком сильно потрясла меня, выбила из колеи. Я думал, что давно смирился, — тем более, что та надпись на могиле очень мне в свое время помогла. Легко было утешать себя мыслями, что мама что-то «почуяла сердцем» и тому подобное. Что она «знала», что я жив и со мной все хорошо.

Но теперь, когда я воочию увидел, насколько нелегко ей было…

А дед? Дата его смерти в любом случае выглядела очень подозрительно — он скончался меньше чем через месяц после того, как я покинул родное время. Но я, опять же, говорил себе: не факт, что это связано! В дошедших медицинских записях говорилось, что у деда был лишний вес и он много лет пренебрегал своим здоровьем. Плюс возраст сам по себе преклонный. С шансами это случилось бы все равно, даже если бы я остался в прошлом.

Но теперь я понял: нет, не случилось бы. Или случилось бы на год, на два позже. Деда подкосил стресс от потери внука, — любимого, несмотря ни на что, пусть даже он перестал разговаривать со мной ласково и тетешкать меня с тех пор, как я пошел в первый класс!

И пусть ситуация не оставила мне другого достойного выхода. Если бы я не сделал того, что сделал, кто знает, что случилось бы с Москвой, с моей страной, с самой мамой. По какому пути пошла бы история человечества. Может быть, сейчас, в будущем, все представляло бы выжженную радиоактивную пустыню, по которой бродят одичавшие племена условно разумных в поисках «неповторимых артефактов предтеч» вроде невероятно легких пластиковых бутылок!

Но сейчас я впервые по-настоящему понял, насколько велика была цена этого спасения.

Неудивительно, что я начал не с вопроса нашему гостеприимному хозяину, а с оклика Оле, даже не слишком дружелюбного:

— Что я говорил — не закрывать меня собой!

Оля, которая только что шагнула так, чтобы стать между мной и метановым паукокентавром, фыркнула.

— Ну, можешь меня потом наказать.

Странный это был тон, нехарактерный для нее. Но не истеричный, а твердо-спокойный. Я сразу понял, что реально ее с места не сдвину — она физически сильнее. И нота игривости еще эта… Мысли мои сами собой на мгновение метнулись в сторону разных интересных «наказаний», но ситуация к этому никак не располагала, и здравомыслие возобладало.

— Рыб, ко мне, — велел я.

Ну, уж этот-то послушался, как миленький, и послушно забрался по моей штанине наверх, чтобы улечься на плечах огромным боа. Только тут до меня дошла глупость собственного приказа: мы, похоже, все-таки были не на чужой планете — иначе не могли бы встретиться с инопланетянами, живущими при крайне морозных температурах, без защитного снаряжения. Кроме того, я не помню, чтобы покидал Машину кабину. А Маша бы меня без боя не отдала.

Кроме того, встреча с матерью, которая, как я был уверен, прошла по-настоящему, тоже явно состоялась не совсем наяву. Значит, мы находимся в некоем виртуальном пространстве — то ли телепатическом, то ли еще каком-то — и, в общем, позиции наших тел здесь мало на что влияют. Все равно мы в полной власти наших любезных хозяев.

Однако, хоть я и понял это, все равно мне парадоксальным образом стало легче от того, что я хотя бы Рыба могу защитить. Или, точнее, мне кажется, что могу.

— Ольга Петровна, вы можете отойти в сторону, — сказал паукокентавр. — Ни вам, ни вашему мужу, ни вашему ребенку ничего не угрожает. Как и Тимофею Витальевичу. Мы здесь только для разговора, причем прервать этот разговор вы можете в любой момент — достаточно высказать желание. Даже, если хотите, сделайте это прямо сейчас. Потом пошлете гравитационный импульс еще раз, мы снова явимся и пообщаемся на спокойную голову. А то у вас чувства несколько бурлят.

— Спасибо за любезное предложение, — сказал я. — Но давайте не будем затягивать. Пребывание в этом… пространстве разговора… никак не вредит нашим телам?

— Вот тут мы ничего не можем сказать, — сообщил паукокентавр, — ибо не являемся специалистами по вашей биологии. Но — не должно. Опыты с другими кислородо-водными формами жизни ничего такого не показали. Разве что длительное пребывание без сознания, кажется, в принципе вредно для ваших организмов — вам сложно питаться, упражнять мышцы во сне и исполнять прочие самоподдерживающие действия? Но, насколько я знаю, на сроках до нескольких часов эффект пренебрежим.

— Да, — сказал Тимофей, — если наш «разговор» продлится в реальном мире до суток, то ничего страшного.

— Что вы, я думаю, минут пятнадцать-двадцать, — заверил его паукокентавр. — Здесь время идет гораздо быстрее, так что даже если мы проговорим субъективно три-четыре часа, именно столько и пройдет «на поверхности» — так мы это называем. А больше смысла нет, скорее всего. Почти наверняка основные актуальные вопросы мы с вами разберем.

Поражал меня тон этого паукокентавра — он говорил очень похоже на капитана Сурдина в его более спокойной менторской, а не жесткой командирской ипостаси.

Паукокентавр как будто уловил мою мысль и проговорил.

— Что до меня, вы можете называть меня Александр Александрович — для вашего удобства. Поскольку наш вид общается голосом только в ультразвуковом диапазоне, иначе мое имя вы воспроизвести не сможете… Манеру речи и лексикон я смоделировал из анализа компьютерных баз вашего космического корабля, она наиболее приближена к тому, как я говорю и веду себя среди своих с поправкой на культурные реалии и особенности языка. При этом я несколько сместил веса в сторону манеры Виктора Георгиевича, вашего капитана, поскольку у меня сложилось впечатление, что все присутствующие его уважают и доверяют ему. Надеюсь, не ошибся в своих расчетах, и вам достаточно комфортно со мной общаться?

— Достаточно, — сказал я за всех.

— Вы очень хорошо поработали! — неожиданно добавила Оля. — Всего за несколько минут язык выучили! Да еще такой трудный!

Как-то моя жена нетипично смело держалась. Это было здорово, я сам всегда хотел ее растормозить. Но неожиданно. Может, она тоже что-то такое увидела в этом очень правдоподобном сне?

— Не совсем я выучил, — поправил ее этот межзвездный Сан Саныч, — я пользуюсь искусственным интерфейсом, который, тем не менее, сопряжен с моим разумом… Впрочем, это технические детали. Да, и еще, чтобы было совсем понятно: я — не высокоранговый чиновник, принимающий решения и не командир патрульного расчета. Я — ученый, один из конструкторов галактического эгрегора, профессиональный психолог и переговорщик, вроде вашего господина Лю Фея. Очень жаль, что не удалось его вызвать в это пространство, но что поделать! Никому с активными нанитами в крови это недоступно.

— Почему? — спросил Тимофей.

— Потому что создатели нанитов это запретили, естественно.

— Вы же сказали, что они были вашими братьями по разуму, — настороженно заметил я. — И получается, они не хотели, чтобы их наниты пускали в ваше… пространство сновидений?

— Галактический эгрегор, — поправил меня паукокентавр. — Мне все-таки больше нравится это наименование. «Пространство сновидений» или даже «пространство душ» немного отдает сказочностью — раз, и не является полным — два. Что касается «братьев по разуму»… Я выбрал имеющийся у вас словесный штамп, может быть, не совсем удачно. Мы считали Предтеч братьями, скажем так. Они же были убеждены, что мы движемся неправильным путем и совершаем гигантскую ошибку, вкладывая все усилия нашего вида в создание эгрегора вместо продолжения межзвездной экспансии. Я бы сказал, что счет на табло — спустя всего лишь десять тысяч лет мы живы и целы, а они нет… Но я не хочу злорадствовать, ибо искренне опечален гибелью тех, кто долгое время был нашими друзьями. А кроме того, то, что мы продолжаем существовать, это наша удача, а не заслуга. Им же просто не повезло.

— Вам больше десяти тысяч лет? — тут же зацепился Тимофей.

— Да, — просто сказал Александр Александрович, — но пусть это вас не впечатляет. Мой вид вообще долговечен, даже до развития цивилизации отдельные представители дотягивали до пяти-шести сотен. Увеличение продолжительности жизни в десять-двадцать раз при нашей физиологии — тривиальная задача, мы решили ее еще на земном технологическом уровне.