— Криков нет, значит можно зайти, — шепотом поведал я Никита и открыл дверь в «рожальню».

Небольшое помещение с тремя столами-лавками с характерными подпорками для ног. Окна — на высоте человеческого роста, чтобы любопытные не заглядывали. Освещать такое важное место помогают «прото-керосинки», актуальные для всей поликлиники лампадки со стеклянными колпаками и металлическими отражателями. Керосин у нас получается вонючий, и я даже не уверен, что его можно называть «керосином», но работает хорошо.

— Чистота — это основа, — пояснил я Никите. — Грязными руками туда, где кровь и раны, нельзя ни в коем случае. Одни только чистые руки лекаря уже спасают многие жизни, и это — только начало.

Мы вернулись в коридорчик.

— В общежитии сейчас три пациентки с младенцами, поэтому туда не пойдем, — заявил я. — А здесь, — указал на дверь «чистильни». — Инструмент лекарский да тряпицы чистые, смотреть незачем.

Тут мы услышали многократно приглушенный дверьми рёв.

— Данила от того, что в его ранах копаются проснулся. Да погоди ты! — придержал попытавшегося сбежать Никиту. — Не спеши, все будет хорошо. Идем к Даниле, но так же, потихонечку.

Когда мы вернулись в главный коридор, крики превратились в приглушенные стоны. Нету обезболивающего, поэтому приходится жестко фиксировать пациентов на операционном столе и совать им в рот смягченную войлоком — чтобы зубы не крошились — палочку.

— А сверху чего? — поинтересовался Никита.

— Весь второй этаж называется «стационар». Туда мы помещаем хворых, чтобы пригляд за ними держать да лечить. Сейчас он, слава Богу, на две трети пуст, но поместье растет, поэтому с запасом строили.

— И Данилу там запрешь? — нахмурился на меня Никита.

— Незачем, — улыбнулся я сквозь маску. — В горнице гостевой моей полежит.

Стоны начали перемежаться матюками и просьбами Господу за оные простить. Крепка Вера в Даниле, даже в такой ситуации о ней не забывает.

— Процедурная, — указал я на дверь справа. — Перевязки, промывание и прочее здесь делают. Даниле завтра утречком там побывать придется, а потом вечером, и так дня три хотя бы, чтоб рука не загнила.

— ТВОЮ БОГА ДУШУ МАТЬ, ПРОСТИ-ГОСПОДИ! — раздался из «неотложки» богатырский рёв.

— Ежели так орать может, стало быть не помрет, спаси и сохрани, — перекрестился Никита, порадовавшись громкости.

— Не помрет, — согласился я. — Здесь зубы дергают, а тут два кабинета для первичного осмотра тех, кто с хворью пришел, — продолжил экскурсию. — Ежели впрямь хворает, а не из любопытства на поликлинику поглазеть пришел, лекарь назначает ему лечение и отправляет жить на второй этаж.

— И много любопытных? — заинтересовался Никита.

— Поначалу валом перли, — хохотнул я. — Еще больше, чем в теплицу, но теперича только самые отчаянные приходят — научили время лекарское зря не тратить.

Половинку такой хорошей зарплаты штрафом за симуляцию хвори терять очень неприятно.

— А с теплицей что? — хмыкнул Захарьин.

— Понять людей можно — многие из них окромя старенького храма деревянного в деревеньке своей ничего не видали, а тут целый здоровенный стеклянный дом, а в нем растет чего-то. Интересно очень.

— Понимаю, — кивнул Никита.

Сомневаюсь, если честно, но пусть будет так.

Я тихо приоткрыл дверь и заглянул. Небольшое помещение с большими окнами — свет здесь критически важен! — было оснащено парочкой накрытых белыми простынями лавок-столов. Правый, ближний к двери, был занят Данилой, руки и ноги которого были зафиксированы кожаными ремнями. Паре врачей ассистировала парочка врачей «малой квалификации» — один держал голову Данилы, другой — его пострадавшую руку.

На стенах — густая россыпь ламп, под ними — шкафчики для инвентаря. Около стола — металлические тазики для инвентаря «отработанного». Полагаю, где-то в конце XIX века «естественным образом» такие операционные образоваться должны были, а мы справились в середине XVI-го.

— Перевязать осталось, Гелий Далматович, — заметил меня Семен Андреевич, низенький «дворф» с мощными волосатыми ручищами, одетый в халат, шапочку и со специальной маской на лице, которая скрывает не только рот с носом, но и бороду. — Можете заходить.

Ассистент его главный и один из лучших наших хирургов по «ранам покруче» Лука Савельевич вежливо нам поклонился. Контраст — Лука высокий и тощий, и руки у него тонкие, с длинными, изящными пальцами. Поклонившись, он вернулся к делу — подал главенствующему сейчас Семену Андреевичу ёмкость с нашей фирменной целебной мазью.

Основа — баранье сало, тщательно очищенное и вываренное до белизны. В него добавлен порошок тысячелистника, которые неплохо помогает сворачиваться крови. Еще — порошок календулы, природное противовоспалительное. Перед применением приходится греть, иначе очень вязкая.

— Брат, ты жив! — обрадованный Никита подошел к Даниле.

Зафиксированная руками младшего врача голова не позволила повернуться, поэтому старший брат покосился на младшего:

— А с чего мне помирать-то?

— Не с чего! — радостно покивал тот.

— Ссс!.. — зашипел Данила, когда Семен Андреевич начал накладывать мазь. — Чудно́ у тебя здесь, Гелий, — отвлекся от боли при помощи меня.

— Чудно́, — вместо меня ответил Никита. — Как на ногах стоять сможешь, посмотри остальную по-ли-кли-ни-ку, — старательно выговорил новое для себя слово.

— Ишь ты, «поликлиника», — фыркнул Данила. — Все у тебя, Гелий, не как у людей.

— «Как у людей» неинтересно, — улыбнулся я, стараясь передать улыбку мимическими мышцами у глаз. — «Как у людей» — значит раз за разом повторять одни и те же ошибки. В будущее нужно метить, по дарованному Господом праву демиурга. Ежели бы предки наши сим не озаботились, люди бы так в пещерах аки дикари и жили, без Веры истинной и крепости жизни земной.

Впрочем, может оно и правильно было.

Большие капиталы работают просто — нужно просто пораньше начать всем родом и очень аккуратно преумножать добро на протяжении веков. Сейчас XVI век, неплохое время для старта, но есть те, кто начал намного раньше меня.

Банковский дом Фуггеров. Карл V очень многим был им обязан, и о них говорят «король решает когда начать войну, но Фуггеры решают, будет ли у него на это серебро». Помимо самих Габсбургов, им принадлежат серебряные и медные рудники в Тироли и Венгрии. Папа Римский тоже любит Фуггеров — они не забывают делать Престолу щедрые подарки.

Торговый дом Вельзеров тоже не дурак покредитовать воинственных мужиков в красивых коронах. Карл V им за это даровал настолько хорошие торговые привилегии, что меня душит зависть. Меня, который на пиру одесную Государя Всея Руси сидит!

Еще есть генуэзцы. Эти не любят отсвечивать, не любят когда считают их самих, зато любят считать деньги. Серебро еще не остыло после плавки, а генуэзские книги уже знают, где это серебро окажется через дни, недели, месяцы и годы. Испанские короли могут сколько угодно объявлять себя владыками Нового Света, но платежным ведомостям их амбиции побоку.

Конечно же флорентийцы. Постепенно деградирующий род Медичи за века научили Европу той истине, что хорошо послужит и мне: банк — это не здание с сундуками. Банк — это доверие и гарантии. Медичи и другие флорентийцы начали еще тогда, когда остальные еще торговали шерстью и даже в кошмарном сне не могли себе представить, насколько банковские проценты влияют на политику.

И конечно же венецианцы! Эти, что редкость для крупного финансового капитала, сами войны не любят, но не хуже других умеют превращать их в мать-кормилицу. Венецианская республика — это огромная лавка, которая торгует всем на свете, включая сами моря, и от этого нужна всем.

Некоторые из этих игроков все еще зависят от так сказать «физического центра» своих капиталов и влияния, другие уже перешли на следующий уровень, где капитал, в полном соответствии с марксизмом, национальности и привязки к одной стране не имеет. Пусть ломают копья аристократы, пусть короли мерятся длиной своей сакральности, пусть сгорают дотла и восстают из пепла города — вышеперечисленные господа дадут денег под процент кому угодно и на каждом из этапов!