— Проклятье! — Гинденбург не выдержал и изо всех сил врезал кулаком по столу. — Один подорванный поезд. Один разрушенный путь, зато как разрушенный…

Инженеры Клюге говорили, что восстановление займет не меньше двух недель и только в том случае, если они подтянут краны с других участков фронта. Что еще обиднее, на первый взгляд, потерь при этой диверсии было не так уж и много. Платформы с 77-миллиметровыми пушками — без усиления легкой артиллерии вполне можно было обойтись. Пехота? Не было ее в этом поезде, все вагоны-теплушки были заполнены мукой и консервами, собранными для снабжения ударной группировки. Вот только именно сейчас и именно эта еда была нужна больше, чем если бы тот же поезд был заполнен золотыми слитками.

Сможет ли Гарнье пробить проход лишь с уже имеющимися у него припасами? Прорваться через уж слишком быстро среагировавших на его прорыв русских? Теперь Гинденбург был совсем в этом не уверен, и ему оставалось только ждать.

Ткачев закончил писать уже восьмой только за сегодня доклад.

С тех пор как ему присвоили внеочередное звание полковника, писать и, главное, получать всевозможных писем он стал гораздо больше. Впрочем, Вячеслав Матвеевич относился к этому с пониманием. Те успехи, которых они достигли в конце этого такого тяжелого для России лета, точно того стоили. Успехи в небе…

Идея, на которую его вдохновил Крылов своими словами о возможности за счет контроля полета выйти на совместную атакующую операцию, сработала! Это даже звучало невероятно, но они смогли. Две пары самолетов в одном вылете выполнили серию тактических действий, что полностью свело на нет вражескую численность, обстрел с земли и техническое превосходство.

— Стоило ли так писать? — Ткачев занес перо над двумя последними словами.

Раньше он, да и любые другие командиры авиаотрядов, старательно избегал признавать свои слабости. Слишком это было больно и неприятно. Однако сейчас, когда он четко видел не только их, но и сильные стороны, это получилось даже чересчур просто. Решено. Летчик не стал ничего править, а просто решил, что при следующей встрече с Александром Михайловичем обязательно напомнит про договор с «Испано-Сюизой». Было не очень прилично вести себя настолько навязчиво, тем более, пара старых знакомых в Минске уже сообщили, что великий князь точно заинтересовался его первым письмом на эту тему… Но в таком важном даже не для него, а для всей авиации деле нельзя было полагаться на случайности и приличия.

— Чаю, ваше высокоблагородие? — старый денщик Степан, который помогал Ткачеву с самого начала года, тоже не полагался на одно лишь здравомыслие своего начальника.

Заглядывал, следил, чтобы тот вовремя ел и не забывал отдыхать. Сначала это смущало, а потом Вячеслав Матвеевич узнал, что у Степана умерло четверо детей. Не судьба… Двое по болезни, один при родах, еще один прямо перед войной — несчастный случай. Вот так не потраченный отцовский инстинкт и нашел себе новую цель.

— Давай своего чаю.

— С медом и, наверно, уже с последней в этом году мятой, — Степан подал поднос с готовой чашкой, потом задержался и чему-то довольно кивнул.

— Что заметил? — заинтересовался Ткачев, который ценил острый взгляд своего денщика, ставшего ему хорошим товарищем.

— Что вы не злитесь, — тот снова кивнул, одновременно в ответ и каким-то своим мыслям. — Раньше приходили плохие новости, и вы по несколько дней себя изводили. А тут работаете, голова холодная — сразу видно, выросли.

— Скажешь тоже, — усмехнулся Ткачев.

Хотя на самом деле в словах Степана было немало правды. Раньше есаул часто злился, поводов хватало. И на этот раз они тоже имелись. Это надо же, как неудачно прошел диверсионный вылет Крылова! Нет, сама операция закончилась успешно, более того, была подтверждена реальность задумки, что позволит теперь использовать ее и в других авиаотрядах, однако… Потеряли аэроплан! Потеряли пилота…

Ткачев поспешил сплюнуть! К счастью, корнет Марков был жив, но из-за тяжелого перелома выбыл минимум на полгода. С учетом раны Гусева и списанного чуть раньше Орлова от 21-го авиаотряда оставалась только половина, что фактически ставило крест на возможности очередного удара по германским аэродромам. Нет, можно было привлечь летчиков Казакова или Калашникова, но Вячеслав Матвеевич очень хотел, чтобы на каждого новичка в новом типе операций приходился минимум один опытный офицер. Сначала ведомый, потом ведущий — и только так!

Забавно, конечно, было ловить себя на подобных рассуждениях. Еще недавно он бы даже подумать не мог, чтобы вот так спокойно тасовать отдельные отряды, а теперь — и мысли допустить не может, чтобы этого не сделать, если от того будет польза. Польза… Какое короткое, резкое, будто удар, но ужасно важное слово. Не красота, не правила, а польза.

— Кстати, ваше высокоблагородие, а вы знаете, что говорят в народе о последнем немецком наступлении? — Степан иногда делился с Ткачевым сплетнями, гуляющими среди простых солдат, когда считал, что они могут оказаться тому важны по той или иной причине.

— И что же? — сам же летчик всегда с интересом их слушал. Ему было любопытно мнение простых людей, а еще он словно играл в игру, пытаясь угадать, что же в ситуации или его собственных словах могло навести денщика на идею поделиться очередным рассказом.

— Говорят, что германец хитрый, собрал кавалерию с двух своих армий и ударил в стык между двух наших.

— Это правда, — вздохнул Ткачев. — Умный ход, и очень ловко они его провернули.

— А если бы они дошли до железной дороги Полоцк — Молодечно — Минск, то смогли бы обрезать снабжение половины фронта. Люди так считают.

— И это тоже правда. Опасная правда. Без снабжения в современной войне можно быстро остаться без еды, без снарядов. И даже самая большая армия после такого теряет девять из десяти своей силы.

— А еще говорят, — Степан хитро прищурился, — что германец бросил в атаку шесть дивизий, чтобы обрезать наше снабжение, и не смог. А мы — шесть ваших самолетов, и все сделали. Им после такого не в атаку идти, а только шишки свои посасывать оставалось.

Степан закончил немного грубо, смутился и поспешил уйти. А вот Ткачев, сначала сделав грозное лицо, сейчас не выдержал и улыбнулся. Посасывать шишки на германских шлемах словно детские пустышки — придумают же такое. А в целом было приятно! Они и вправду очень много сделали. Расчистили небо над Вильно, и рвущиеся вперед кавалерийские дивизии Гарнье получили несколько незамеченных вовремя, а оттого особенно неприятных фланговых ударов.

А уж что говорить про подбитый Крыловым и Рокоссовским поезд… Действительно, они чуть ли не вдвоем сделали то, на что с другой стороны отправили небольшую армию. Ту дорогу ведь до сих пор не восстановили! А фотографии, сделанные ими? Как вообще можно было додуматься до снимков подобной дерзости? Ткачев даже представить не мог, какая битва за них начнется в столичных газетах, но очень бы хотел посмотреть на лицо Гинденбурга, когда его провал начнут обсуждать не только пара офицеров по ту и эту сторону фронта, а чуть ли не весь мир.

— Повезло нам… — тихо сказал сам себе Вячеслав Матвеевич. — Повезло, что тот охотник пришел и начал летать именно у нас.

Повезло мне с Ткачевым, мировой мужик.

Прошла неделя после нашего диверсионного вылета, который фактически вывел авиаотряд из числа боевых, но есаул даже не подумал ругаться. А ведь у него без будущих операций новое звание повисло на волоске: кто-то другой на его месте мог бы отправить нас на новые задания просто наудачу, однако Вячеслав Матвеевич не такой… Приостановил крупные вылеты, оставил поддержку разведки, а все остальные полеты подчиненных ему авиаотрядов сосредоточил в месте нового германского прорыва.

И да, Свенцянский прорыв все-таки случился. Я так и не успел заметить, как Гинденбург собрал силы, враг пошел вперед, но наши продолжали каким-то чудом держаться. Хотелось бы сказать, что тут была наша заслуга, вот только перекрытую железную дорогу немцы быстро заменили подвозом припасов на грузовиках и поездах с северного направления. Да, медленнее, да, дольше, но справились же.