Спустя десять минут заорали степные трубы, и татарва отхлынула, оставив за собою кучу трупов. Счетоводы наши скоро подведут итог, а я направился в центр поместья, на планерку с Данилой и «высшими офицерами». Со мною покатилась пятая пушечка, но не в центр, а к воротам — будет ядрышками боевую паузу степнякам скрашивать. В центре, во временно переоборудованной под штаб плотницкой избе-цехе, мы собрались у стола с расстеленным над ним планом крепости.

— Добро отбились, — заявил боярин. — Но это так, на зуб нас пробовали.

Тяжело, блин. Бодрюсь как могу, ни капли усталости и страха не показывая, но обходится мне это дорого. Я тоже почти не спал этой ночью от нервов, а теперь, спустя полчасика нагрузки и стресса, ощущаю последствия: ноют руки, ноги, спина, все тело под доспехом пропотело и чешется, и сделать со всем этим ничего нельзя — эта мысли вызывает у меня острые приступы лени и апатии. Прилечь бы…

— Добро, — подтвердил я. — Хорошо, что откатились степняки — пушки остыть успеют, а мы — отдохнуть.

— Теперича вкруг штурмовать станут, — предположил Данила. — Частокол, полагаю, более не недоделкою степняки считаться станут, а напротив, ловушкою хитроумной. Одну пушечку я бы там оставил, для виду, а вторую можно применить в другом месте. С ворот пушки вообще убрать можно — крепки они, и стрелки никуда оттуда не денутся. Даже рва степняки не пересекли покуда, кровью крепко умылись.

Многоопытного Данилу не слушать смысла не было, поэтому я кивнул Дмитрию — давай, выполняй.

— Хорошо, что монастырь со спины прикрывает, — продолжил Данила. — Пушками да воинами оставшимися глаза степняком мозолит, стало быть здесь и здесь, — он обвел пальцем ближние к монастырю части укреплений. — Можно людей поменьше оставить. Степан, распорядись, — велел своему десятнику.

Тот пошел «распоряжаться» и разминулся в проходе с занявшим роль главного счетовода «алхимиком» Иваном. Тоже в доспехи одет, но боевых навыков не имеет — интеллигент же.

— Триста четыре точно, а кусками от пятнадцати до тридцати семи, — огласил он счетчик вражеских потерь.

— Добро! — порадовался Данила, и вместе с ним радовались и мы. — Десятину степную стесали, а сами даже не шибко силы напрягали. Спасибо батюшке Алексею за пушки, дай ему Бог здоровья, — перекрестились. — Ну что, братья, по местам?

— По местам, — подтвердил я, и мы покинули «штаб».

Данила пошел к своей, южной половине укреплений, а я — к своей, северной. По пути, будучи добрым, рачительным и со всех сторон великолепным хозяином, я зашел в избушку лазарета. Врачует раненных у нас обладающий широченным набором компетенций Сергей Петрович, а помогает ему выданный монастырем батюшка Петр — один из трех «профессиональных» монастырских медиков.

— Как здоровье, братцы? — поприветствовал я раненных.

Трое всего — остальные уже перевязались и вернулись на стены, а эти — Василий, Андрей и Иван — получили ранения в ноги и грудь, поэтому в бой вернуться покуда не могут.

— Грех жаловаться, Гелий Далматович, — ответил обладатель перемотанной чистыми тряпицами груди Иван и тщетно попытался скрыть гримасу боли, сопровождавшую перемену его позы с лежачей на сидячую. — Не пускают лекари в битву, лежу здесь псом бездомным, разреши на стену вернуться, Гелий Далматович!

Похвальный боевой дух, но нафиг ты там такой нужен?

— Ежели прижмет сильно, на стены всех выгоним, — пообещал я. — А покуда лежите, братцы, сил набирайтесь с чистой совестью. Помолюсь за исцеление ваше, — и, выполняя обещание, прямо по пути на позицию прочитал тихую, короткую молитву, не забыв добавить к ней более актуальную — «спаси и сохрани».

Поднявшись на боевую площадку, я зарядился «моралью» через удовлетворенный взгляд на густо разбросанные трупы степняков и их лошадей (последнее не радует на самом деле — это же потенциальный трофей!), а потом посмотрел на сборище степняков живых. Совещаются тамошние шишки, думают, как половчее вторую волну штурма провести. Давайте, бесы поганые, идите — стрел да картечи у нас на всех хватит! Но «идите» не прямо вот сейчас, а немного погодя, чтобы пушечки остыли.

— БАХ! — рявкнула пушка со стороны ворот, и я, свесив голову со стены и заглянув влево, смог порадоваться оставленной ядром кровавой просеке и поднятой этим суетой татарвы.

Пассивный урон наносим так сказать. Блин, а может зря? Десяток степняков ядром размазать дело милое, но они от такого интересного понимания боевой паузы эту самую паузу сократят. Да псу под хвост опасения эти — быстрее враги кончатся, быстрее к обычной жизни своей вернемся. Дел впереди на десятилетия, а вот эти вот дикари-разбойники, нищие, убогие, деструктивные твари, вынуждают меня тратить время на то, что мне вообще не уперлось — на войну!

Ох, война… Пока она где-то там, мне, деятельному экономическому актору, она «мать родна». Стрелы те же штамповали мы не частному лицу, а по заказу государственному, для Государевых арсеналов. Деньги огромные даже с учетом того, что благодаря водяному молоту, колоссальной доходности слободы в целом и личным совести с патриотизмом я могу себе позволить продавать стрелы по цене четь ли не в два раза ниже рыночной.

А теперь, когда воевать приходится самому, война каждую секунду вгоняет меня в убытки. Не только прямые, через размен продукции и «импорта» (ядра-то с порохом мы сами пока не делаем) на жизни врагов, но и простоем почти всех мощностей слободы. А еще поле вытоптали! А ежели работники «двухсотиться» начнут? Ладно землекоп там или разнорабочий (прости-Господи', а ежели плотник, кожевенник или кузнечный подмастерье? Ценные специалисты, и утрата каждого из них обернется потерей доходов: пока новый приедет, пока в курс дела войдет, пока восстановится цепочка производственная…

Ненавижу степняков.

— БАХ! — снова рявкнула пушка, и я с удовлетворением оценил еще одну «просеку».

Не садист я, не маньяк кровавый, а бизнесмен. Я все время считаю. Считаю и сейчас — не конкретные монгольские трупы, а как бы оцениваю фронт предстоящих работ. Сейчас он уменьшился еще на толику процента, и вот от этого я удовлетворение и чувствую.

Второй штурм вылился для нас в немалые проблемы — приходилось гонять народ по стенам туда-сюда, усиленно работать луками, камнями да рогатинами, параллельно пытаясь прятаться и уворачиваться от стрел степняков. К концу штурма поток их изрядно поредел, и я тихонько надеюсь на то, что нищая татарва, даром что аж с самим Девлет Гиреем пришла, не заготовила достаточно поражающих элементов, надеясь решить вопрос с поместьем за один-два больших штурма. Самонадеянность и не таких подводила, и я почти уверен в том, что татарский «генштаб» надеялся на быструю победу.

Такая масса врагов незамеченной остаться не могла, и вчера, в свободные от подготовки к обороне минуты, Данила сильно ругался на жителей и работников «Засечной черты». Без предательства части из них — той, что на Казанско-Астраханском направлении — трехтысячное степное войско до нас бы не дошло вот так, спокойно и в целости, как минимум пару крепостиц бы им взять пришлось. Продали нас, и я не больно-то предателей осуждаю: своя рубашка ближе к телу, крепости на том направлении благодаря взятию Казани с Астраханью несколько ослабили, и в битву с совершенно никчемными шансами выжить ввязаться может лишь очень отважный человек. Но это я такой добрый — Данила клялся и божился карам страшным предателей подвергнуть, и я уверен, что слово он свое сдержит.

Второй штурм унес жизни пятерых моих работников-ополченцев и одного Данилиного дружинника — стрела вонзилась ему прямо в горло, спереди, над кольчужным воротником. Буквально парой миллиметров ниже, и отделался бы воин легким испугом, но Господь распорядился иначе.

Отпевать павших и воздавать им заслуженные почести будем потом, а сейчас, пользуясь затишьем, я прошелся по всему внутреннему периметру стен, хваля своих за стойкость и всячески подбадривая, упирая на то, что «свет в конце тоннеля» уже виден: не только мы от второй степной волны потери (и большие в моих глазах потери — даже один погибший для меня это много!), но и степняки: больше четырех сотен бездыханных и разорванных картечью тел у нашего вала осталось.