— Я бы Государю помог, да не велел он, — развел я руками.

На лице Никиты мелькнула солидарность с Сильвестром, но он вовремя вспомнил о том, что Протопоп теперь в опале, и принял мою сторону:

— На Гелия напраслины не возводи, батюшка — он в своем праве.

Висковатый дипломатично промолчал, но Сильвестру этого хватило. Поднявшись со стула, он перекрестился на Красный угол:

— Прости, Господи, грехи мои, — поклонился туда же и, не попрощавшись, ушел.

— Крепко обиделся, — вздохнул ему вслед Висковатый. — Не серчай на него, Гелий Далматович.

— А я что, каменный? — спросил я. — Нянчусь с вами, аки с детками неразумными — вы обижаетесь, бегаете, сабельками трясете, а я — смотри да не обижайся. И не обижаюсь — вы же людишек за скот почитаете. Ну сгинет сотня душонок, ну так и чего? Нам главное славу воинскую взращивать.

— В не те уши слова твои направлены, — заметил Висковатый.

— Отчасти, — фыркнул я. — Прости, Никита, — протянул руку Захарьину.

— И ты меня прости, Гелий, — протянул он в ответ. — За тобой правда оказалась.

— Единодушие восстановлено, — заключил Висковатый. — Теперь нам должно выработать план, коий будет представлен Государю в миг, когда нас покинет Леопольд.

До боли хотелось послать их вырабатывать самостоятельно, но ничего не делать я себе позволить не могу.

— Начну с объявления награды за головы всей троицы. Полагаю, голову атамана привезут довольно скоро.

— Лисица — поганый, а все ж подданный Государя. Присягу, пёс лживый, нарушил, но за сие карать Государь единый может, — напомнил Висковатый.

— Так мы план для подачи ему и составляем, — напомнил я в ответ.

Никита гоготнул, а Иван Михайлович устало потер глаза:

— Тяжелые дни ныне.

— Тяжелые, но иным тяжелее, — заметил я. — Второе — могу подключить своих наемников, они далеко уйти не успели, но пока доберутся, пока по пути земли разграбят…

— Ну их с Руси долой, — согласился Никита. — Надо воевод звать — без них окромя наград да предписаний пустых ничего не удумаем.

— А они чего надумают? — спросил Висковатый. — Как по реке спуститься да картечью угостить? Ну их до времени — чем больше людей знают о беде, тем сейчас хуже.

— Полное прощение простому люду, — предложил я.

Висковатый взял из моего органайзера бумагу с пером и принялся записывать:

— Награда, прощение…

— Католиков да попов буйных на кол, — предложил Никита.

— С Руси долой, пущай у Фердинанда на шее сидят, — смягчил я.

Не хватало мне еще тысячи-другой «сакральных жертв».

— На кол, або с Руси гнать, — записал Висковатый оба варианта.

— Послабления в податях забирать несвоевременно, но надо бы, — вздохнул я. — За слабость приняли, укусили руку кормящую.

— О сем опосля подумать можно, — не стал записывать Висковатый.

— Награды да прощения — хорошо, ибо отделяет головы от рук, — заметил Никита. — Да было бы не худо за живых более заплатить.

— Для показательного суда, — согласился Висковатый и внес поправку.

В дверь постучали.

— Входи, — отозвался я.

В кабинет застенчиво заглянул один из дьяков Висковатого. Заранее поморщившись, Иван Михайлович спросил:

— Чего там?

— Посольство персидское в Каракуле застряло.

— Что значит «застряло»? — нахмурился Висковатый.

— Бунтовщики реки к северу держат.

— Вся торговля встала! — раздраженно откинулся я в кресле.

Половина торговых кораблей на Каспии — моя. Мой кошелек не оскудеет, а вот часть партнеров со всех берегов по миру пойдет.

— Пес с ней, с торговлей — а ну как надумают персы Русь потеснить? — схватился за голову Иван Михайлович. — Увидят — нет порядка, а нам сначала смутьянов дави, затем — персов!

Проблемами Оттоманской Империи персы воспользовались отлично, прирезав себе Багдад и кусочек Черного моря. Пока мы тут бодались и продолжим бодаться за Римское и Киевское наследия, юг был, есть и останется предоставлен по большей части самому себе — население маленькое, гарнизоны скудные, и на зуб нас пока не пробуют только благодаря личной воинской славе Государя — нет дураков ради куска степи с мощнейшим игроком региона бодаться.

— Не полезут, — предположил Никита. — Особенно теперь, когда о разгроме Жигмонда узнают. Не проигрывает в бою Государь. Да и с остатками осман грызутся много лет, счет кровавый такой скопили, что еще не на одну годину хватит.

Само посольство — второе с момента того славного похода до Цареграда. Смена прежним послам прибыла, и так неприятно встряла. А торговля с персами у нас славная, главный партнер на том направлении.

— Ступай, — прогнал дьяка Висковатый. — Остатется уповать на соблюдение персами договора.

Давно заключен, как положено — «вечный мир на двадцать лет».

— Что там дальше, Никита? Легкие карательные отряды? — вернул я к главному.

— То к воеводам нужно, — отмахнулся он.

— Надо Воротынского звать, Иван Михайлович, иначе мы здесь не план, а филькину грамоту составим, — заметил я.

— Решили же уже, — поморщился нелюбящий вояк дипломат.

— Перерешим, — пожал плечами Никита. — Два супротив одного, Иван Михайлович.

— Зовите, — смирился Висковатый.

Никита отправил человека за воеводой, а я, Гришку, за ужином — солнышко уже почти коснулась своей кромкой лесов за Краковом.

Едва Леопольд, Фуггер и их спутники скрылись за лесочком к западу от Кракова, Иван Васильевич повернулся к Никите и Висковатому:

— Надумали, как свою оплошность исправлять станете?

— Надумали, Государь! — склонил голову Никита.

— Велишь подать? — склонил Иван Михайлович.

Воротынский кланяться не стал — на момент, когда принималось решение прирезать больше землицы, чем Русь способна бескровно переварить, он еще к обсуждению таких сложных материй допущен не был. Теперь это помогает ему держать в меру снисходительную рожу — типа «ястребы» да жадины обгадились, а он убрать помогает.

— Давай, — махнул рукой Иван Васильевич.

Уровень комфорта в подаренной мной телеге позволил Государю за время возвращения в Вавель ознакомиться с содержимым плана и поставить под него печать с росписью, велев начинать приготовления. Ответственные разбежались поднимать суету, а я воспользовался моментом:

— Отпусти в Мытищи, Государь.

Иван Васильевич скривился:

— Опять сбежать хочешь?

— Хочу, — спокойно признался я. — Мне в земли киевские ныне идти все одно, что огнем своим пожар тушить.

— Не пойдешь — скажут, что убоялся, — заметил Государь.

— Или что важен слишком, поэтому решил время не тратить, а своего ручного Царя отправить, — пожал я плечами. — Ты меня сам учил, Государь — люди любую чушь себе сами придумают, да цепляться за нее до последнего мига станут. Окажи милость, — поклонился. — Отпусти в Мытищи.

— От Мытищ до Данилы да Ваньки моего недалече, — прищурился Государь.

— К обоим съезжу, — улыбнулся я. — Даниле расскажу, как мы Жигмонда били, а Ивану Ивановичу подарками поклонюсь. А за ним — и Федору Ивановичу.

Федор мне больше старшего брата нравится, потому что очень любит читать и осмысливать. Настолько, что на лошади с саблей рассекать учится спустя рукава.

— А опосля? — поинтересовался Иван Васильевич.

— А опосля — по конке своей домой, с детками нянчиться да глядеть, чего там мой люд ученый без меня напридумывать успел, — развел я руками. — Мне, если на чистоту, бунты и смуты на Руси меньше всего нужны, потому что власти и влияния у меня больше не станет, а вложения мои и компаньонов моих пламенем полыхнут — мы в долгую их планировали, с окупаемостью в полтора-два десятка лет.

Преувеличиваю, но только ради наглядности. Царь помолчал, пожевал губами и взял себе время на подумать:

— Ступай теперь, думать стану.

Поклонившись, я в прекрасном расположении духа направился в свои апартаменты, командовать сборами. Государь решение уже принял, осталось утрясти его в голове. Смута и потенциальные интриги — предлог, мы оба это знаем. Иван Васильевич чисто по-человечески давно и надежно ко мне прикипел, вот и возит за собой всюду. Скучать будет, и я по нему буду скучать — сложный у него характер, но с такой исполинской ношей на плечах иного и быть не может — сожрут и не подавятся. Себе же на горе сожрут, потому что вместо стратегического мышления у них тестостерон и желание хапнуть побольше здесь и сейчас.