Белесая темнота, забитый нос, инстинкты завыли и потребовали хоть штурвал выкрутить, хоть руль высоты дернуть. Только огромным усилием воли удалось побороть все это и выдержать прямую. А то ведь повернешь не туда, а в облаке даже и не поймешь, что уже летишь не прямо, а носом к земле. Или другая опасность: начнешь крутиться, потеряешь скорость, запаса которой и так очень и очень немного, и тоже штопор.

В итоге, когда внизу мелькнули укрепления, а над одной из палаток за ними бело-сине-красный флаг, я выдохнул с облегчением и сразу же без долгих раздумий пошел вниз. Русские, свои… Я заранее приметил дорогу, на которую будет удобно приземлиться, и чуть не упустил из виду некоторые странности. Во-первых, желтый квадрат с каким-то черным пятном в левом верхнем углу флага — это точно моя Россия? А во-вторых, эти солдаты, как и немцы недавно, начали задирать в небо свои винтовки.

Чего это они⁈

Спросил и сразу же понял. Я же лечу на чужом самолете, даже не догадался намалевать на нем хоть какой-то свой знак, неудивительно, что меня приняли за врага. Повезло, что тех неизвестных зенитных «Флаков», о которых говорил Котлинский, тут нет… В этот момент по мне заработал пулемет. Накаркал. И ведь шанса набрать высоту уже нет. Мозг холодно оценил возможности немецкого двигателя и вынес вердикт: полезу вверх — считай, замру на месте. Идеальная мишень, так что вниз и только вниз. Это позволило почти сразу выйти из сектора обстрела пулемета: там явно рассчитывали, что я буду до последнего держаться за высоту. Сюрприз.

А вот солдаты палили все активнее и активнее. Пока везло, что попасть по цели в воздухе довольно непросто. Очень хотелось наклонить нос пониже да спуститься побыстрее, но… Стоило повести ручку высоты слишком резко, и «Авиатик» начинало трясти как припадочного. Какая-то часть сознания припомнила все, что я когда-то читал про древние самолеты, и оценила — логично. С профилем биплана — больше 10–12 градусов, и воздух начинает срываться с верхней плоскости крыла. Надавишь, и самолет моментально потеряет управление.

Поэтому отсутствие маневра вертикального пришлось компенсировать маневром горизонтальным. Разворот в одну сторону, в другую — я забирал как можно больше на север, чтобы сесть там, где меня сразу не прикончат. И ведь только под обстрелом пришла эта здравая мысль. Как обычно, опосля… К этому моменту несколько пуль уже задели крылья, но тут сработал еще один плюс хлопчатобумажных самолетов. Даже с десяток подобных дырок не сильно повлияли на летные возможности «Авиатика», и с каждой секундой я был все ближе и ближе к новой цели.

Вот последний стрелок скрылся за деревьями, и я направил самолет уже прямо вниз. Мелькнуло животное желание сбросить скорость еще больше, раз уже она теперь не так нужна, но 70–75 километров — это мой минимум. На ней подъемной силы еще хватает, чтобы держать самолет в воздухе. Нет — будем уже не лететь, а падать. Поэтому плевать на ветер в лицо, плевать на начавший захлебываться двигатель — уже некогда следить за маслом и водой. Теперь просто вниз, просто нацелить нос на край какого-то заброшенного поля. Немного поднять в последний момент и… Вторая моя посадка в отличие от первой оказалась мягкой. Двести метров пробега, врезавшийся в землю и притормозивший меня задний штырь… Как оказалось, от него даже бывает польза.

Наконец, самолет замер. Я поспешил вылезти наружу, чтобы подготовиться к прибытию погони. Нарисовать флаг? Не успею. А вот скинуть одежду, снять уже совсем не белоснежную майку, привязать ее к палке из разбитого и так и не починенного забора… Вот теперь шансы на то, что меня не пристрелят между делом, стали достаточно большими, и я, выдохнув, начал ждать появления погони.

Та задержалась всего минут на пять. Отряд из десятка всадников вылетел из леса так скоро, что становилось понятно: эти отправились ловить меня чуть ли не раньше, чем я сам сюда свернул. Умные, и это хорошо, с такими будет проще договориться.

— Свои! — заорал я заранее и замахал флагом изо всех сил.

Кто-то в меня все-таки пальнул.

— Свои! — я пригнулся и заорал еще громче. Вроде бы стрелять перестали.

Всадники подлетели вплотную. Часть задержалась, выдерживая дистанцию, а двое чуть не врезались в самолет и, прямо на ходу выпрыгнув из седел, принялись меня крутить. Да твою мать!

— Свои! — снова заорал я. — Сбежал из плена! Угнал самолет! И у меня важное сообщение для ставки от поручика Котлинского!

В ответ прилетел удар по морде. Бесит! Не выдержав, я выругался так грязно и долго, как уже давно себе не позволял. Впрочем, давно меня так и не били…

— Свой, говоришь? — старший нагнавшего меня отряда выехал вперед, то ли убедившись, что тут больше никого нет, то ли среагировав на неповторимую игру слов и выражений. — Как зовут? Как сбежал?

Я выдохнул. Наконец-то разговор начинал принимать нормальный оборот, но тут самый последний из нагнавших меня всадников спрыгнул на землю, подбежал ко мне и, растолкав еще мгновение назад уверенно крутивших меня солдат, прижал к груди изо всех своих немалых сил.

Судя по погонам, как у Котлинского, это был какой-то поручик.

— Ты… Это же ты! — шептал он и, кажется, даже плакал.

— Что происходит? — я смотрел на безусое, раскрасневшееся и совершенно незнакомое мне лицо и ничего не понимал.

— Старик, — выдохнул поручик, и вот тут у меня свело горло.

— Что? — я не мог поверить.

— Старик! Это же ты, Старик? А это я, Немец. Помнишь же, молния, удар… Я очнулся в этом теле, а ты… Ты совсем такой же, как был! Только вместо нормального самолета это убожество. Но ты — это точно ты!

Передо мной был совершенно чужой человек. Но то, как он меня называл, как говорил, какие слова использовал — это определенно был тот самый Немец из будущего. Вот тебе и весь сказ.

[1] Местные в это время пользуются привычными им мерами расстояний и весов. Тем не менее пришедшие из Франции метры и килограммы образованным людям тоже известны, поэтому главного героя понимают и не поправляют. И мы его тоже переучивать не будем, чтобы уже вам было немного проще ориентироваться. А то если одна верста примерно равна одному километру, то вот с теми же пудами и аршинами будет уже сложнее.

— Что происходит? — старший из всадников посмотрел на нас с Немцем с очень большим подозрением.

— Это мой механик! — Немец ни капли не смутился и моментально придумал объяснение, которое и его реакцию объясняло, и заодно помогало моей легализации. — Потерял его во время посадки за линией фронта, а он — вот! — угнал самолет и сумел вернуться!

Естественно, парой фраз объясниться не получилось, но поручительство одного из своих, тем более офицера, очень сильно подняло мой статус и разом сдвинуло дело с места. Теперь меня выслушали и вроде бы даже поверили.

— Значит, целый корпус на нас идет, — командир нагнавшего меня отряда нахмурился. — Нужно срочно доложить ротмистру Козлову.

— Я ручаюсь за слова своего механика, — еще раз повторил Немец, словно заметив что-то свое.

— Это правильно, ручаться за своих, — ответил командир. — Однако ставка все равно не будет принимать решения на основании одного полета. Помните же, как было в Пруссии в четырнадцатом. Да и в Польше этим летом: пока разведка на земле не подтвердит, будут ждать до последнего! И ладно бы у нас был офицер-наблюдатель, а то просто пилот…

Немец закивал, соглашаясь, а потом, пользуясь общей суетой, оттащил меня в сторону и принялся вводить меня в курс дел.

— Знаешь, как зовут нашего ефрейтора? — с хитрой улыбкой начал он совсем издалека.

Успокоился. А вот меня, наоборот, начало накрывать откатом. Неудивительно: сначала перенос, потом побег, полет, и вот впервые за долгое время организм почувствовал, что может расслабиться.

— Козлов? — невпопад предположил я.

— Козлов — это ротмистр, что-то вроде армейского капитана, — Немец болтал, постоянно крутя головой из стороны в сторону.