И что получалось? У нас трудились ученые вроде Жуковского, опередившего время со своей теорией подъемной силы, были гении-инженеры вроде Сикорского, благодаря которому у России появилась первая эскадрилья бомбардировщиков, или Григоровича, чьи морские самолеты с бортов эрзац-авианосцев помогали нашим флотам на Балтике и Черном море еще до того, как это стало мейнстримом… Но вот фронтовая авиация сидела на голодном пайке, и решения, которые Германия могла внедрить за месяц, у наших летчиков порой затягивались почти на год.

Тяжелое было время, в том числе и потому, что иногда вроде бы и хотели люди помочь, сделать что-то хорошее, но словно сама история вставала у них на пути. Неизбежная тяжесть того, что должно было случиться, давила все сильнее… И можно ли было в принципе это исправить? Побороть фатум, рок, судьбу. Кто знает.

Пришел я в себя лишь под утро. Только-только поднявшееся из-за горизонта солнце било по глазам. Бьет — значит, я жив. Хорошая новость. Во рту стоял противный кислый запах — похоже, меня рвало, и хорошо, что кто-то догадался положить меня набок. Голова раскалывалась, но надо было что-то делать… Я приподнялся на локте — как оказалось, я валялся в примыкающем к какой-то древней церквушке дворе. Вокруг деревянная ограда, плотно перетянутая колючей проволокой, и пара низких грубо сколоченных вышек со стоящими на них солдатами все в той же серой форме.

Кажется, я уже устал удивляться и начал принимать происходящее как данность. Да, ничего непонятно, но… Неожиданно я услышал голос, говорящий на русском.

— Сюда! Все сюда! — кричал он, и во мне словно открылось второе дыхание.

Раньше еле лежал, а теперь смог сесть и даже увидел, как через ворота нашего дворика наружу выходит около десятка понурых солдат в шинелях. Вроде бы в таких же серых, как и мундиры у задержавшей меня парочки, но… Почему-то сразу стало понятно — эти свои.

— Нижние чины должны проследовать на работы по починке моста, — снова заговорил тот самый человек, чей голос я слышал раньше.

Это оказался тощий мужчина неопределенного возраста в кепчонке и с маленькими бегающими глазами.

— Насчет своих офицеров можете не волноваться. Их вызвали на разговор господа германцы, а потом они присоединятся к вам на работах.

— А тот болезный? — кажется, кто-то из солдат вспомнил про меня.

— Доктор пока занят, посмотрит его чуть позже. И он тоже придет на работы! Кто не работает, есть не будет.

Только сейчас я понял, что этот русский звучит очень странно. Какое-то резкое «е», неожиданные окончания, а еще — каждое слово проговаривается от первой до последней буквы, как будто… Говор, одежда, немцы, пленные. Детали закружились и попробовали собраться в единую картинку, но чего-то не хватало. А потом я увидел его. С другой стороны от нашего загона на утрамбованной сельской дороге стоял самолет. Словно моделька из спичек, только увеличенная в сотню раз.

Такой же деревянный каркас, крылья обтянуты тканью, короткий, неуклюжий даже на вид — по сравнению с этим самолетом «Цессна» могла бы показаться чудом инопланетных технологий. На таком летать мог бы только самоубийца, но… Рядом с выведенной черным надписью «Авиатик Б2» в кожаной куртке стоял самый настоящий пилот, а под снятым с двигателя кожухом ползал еще один человек. Механик? Похоже на то. Но что было точно — на этой штуке летали раньше и собирались летать снова.

Это было невероятно, это было невозможно, но я видел только одно-единственное объяснение… Одно-единственное время, когда Россия воевала с Германией, а в небо поднимались такие вот самолеты.

Первая Мировая! Я каким-то образом попал в прошлое и прямо на войну! Вроде бы и хотел изменить жизнь, но… не так же!

Бам-м-м-м!

По ушам неожиданно ударил звук выстрела, и все разом — солдаты, охрана, я — обернулись в сторону немецкого штаба.

[1] Врачебно-летная экспертная комиссия

[2] Профессионально-психологический отбор

[3] Ручка управления самолетом

Никто еще ничего не сказал, никого не обвинил, но работающий на немцев мужик забегал глазами и затараторил.

— Все нормально! — частил он. — Никого не застрелили! Жив ваш офицер! Только не надо делать глупостей!

Немцы-охранники в отличие от него так быстро не сориентировались, и один из пленных солдат воспользовался моментом. Прыгнул на ближайшего — раздался еще один выстрел. Крик. Еще крик! Теперь уже все пленные бросились на охрану. Двое сразу упали, словив пули, но остальные добежали, и тут уже стало не до стрельбы. Выстрел! Я упустил из виду того самого первого солдата — он как раз закончил со своим противником, вырвал винтовку и метко попал прямо в грудь одному из немцев на вышке. Еще выстрел — как же точно он стреляет! Даже на самых выгодных позициях охрана ничего не смогла сделать.

— Уходим! Быстро! — стрелок помог своим добить оставшихся немцев, а потом махнул рукой в сторону леса.

Кажется, побег удался. Я невольно выдохнул — болел же за наших — и только потом дошло, что это не фильм, и меня все тоже касается. Это реальность! Тут убивают! К горлу подступила тошнота, но верх опять взяла не раз помогавшая в жизни привычка сначала решать, что делать дальше. Бежать за своими? А свой ли я для них? Вон того же немецкого помощника закололи походя, словно вошь. Оставаться? Тоже мало смысла: никто не станет разбираться, виноват я или нет. Еще варианты? Взгляд метнулся к стоящему на взлетной полосе «Авиатику».

А что? Летать он должен: фюзеляж — только-только осмотрели, двигатель — обслужили, бензин — залили. Если у меня и были шансы как-то выжить и добраться до более-менее спокойных мест, то только по воздуху.

Я медленно поднялся. Сначала на четвереньки, после на ноги, потом сообразил — пригнулся обратно — и со всех ног рванул к самолету. Ветер бросил в лицо запах пороха и крови — я пригнулся еще ниже и еще быстрее зашевелил ногами. До «Авиатика» было метров сто, но за эти сто метров я так выдохся, что сердце, казалось, выскочит из груди. А теперь нужно было как-то завести эту зверюгу… Здесь же еще нет ключей, ведь нет же?

Я запрыгнул на подножку слева от кабины и заглянул внутрь — ничего похожего на ключи не было. Уже легче. Тогда где запуск? Кажется, вон тот переключатель с надписью «Бош» — это магнето. Даешь питание, он дает искру, и если повезет, и хотя бы в одном из цилиндров окажется топливо, то двигатель запустится. На горячую! А вот если остыл… Тогда нужно сначала покрутить винт, чтобы поршни нагнали бензин с маслом в цилиндры. Кажется, так. И откуда только в памяти всплывают эти доисторические подробности?

Книжки деда? Или…

— Хенде хох! — я не успел ничего сделать, как у меня за спиной вырос тот самый немец-пилот. В кожаной куртке, меховых перчатках и шлеме. Взгляд злющий: кажется, он до последнего не собирался рисковать собой, но и допустить угона самолета тоже позволить никак не мог.

— Сдаюсь! — я поднял руки и тут внезапно заметил, как тот самый меткий солдат бежит в нашу сторону.

Мог бы выстрелить — он же так хорошо стреляет — но бежит… Нет патронов? Не хочет привлекать внимание? Да какая разница! Главное, помощь близко, вот только немец тоже что-то почувствовал, начал оборачиваться… Если увидит, подстрелит ведь. Еще один момент, когда нужно решать. Промолчать, сделать вид, что не понял, не успел… Или рискнуть всем. И я начинаю привыкать рисковать.

— Эй! Козлина тупая! А ведь опоздай ты на минуту, я бы точно угнал твой летающий ящик! — я орал все, что только приходило в голову.

И, кажется, сказал слово, которое пилот понял. Точно, французы же в то время как раз дразнили немецких пилотов, называя их самолеты летающими гробами или ящиками. И тут я туда же. Немец дернулся, а потом резко подошел ко мне и врезал прямо под глаз пистолетом. Вышло гораздо слабее, чем у того солдата в лесу, о чем я тоже сразу же и сказал.