— Ма-ру-сяя… — вывел могучий, густой бас.

— Молчит и слезы льет! — с удовольствием пропели мы все во главе с самим Государем.

— От грусти-и-и… — «козликом» протянул тенор.

— Болит душа ее!

Ну не удержался я! А кто бы на моем месте удержался и не подошел с текстом сначала к Даниле с Никитою, потом, с их одобрением, к оркестрантам. Аранжировка отличается, но мотивчик сохранен — я не музыкант, и даже не представляю, насколько сейчас музыкальная теория отличается от моих времен, но напеть смог. Оркестр быстренько порепетировал, и уже в пути продемонстрировал результат Ивану Васильевичу сотоварищи. Итог — вот он, двенадцатый раз за сегодня поем, а вчера, в первый день путешествия, спели раз тридцать подряд.

— Чего смурной такой, Гелий Далматович? — подколол меня Никита, когда песня закончилась. — Горько поди от жены сразу опосля свадьбы уезжать?

Ближний Государев круг ничем от любого другого мужского коллектива не отличается кроме необходимости соблюдать формальную вежливость во время многочисленных подколок. Исключение — Иван Васильевич, над ним стебаться может только самоубийца, а таких среди нас нет. Больше всего, понятное дело, достается нашему почетному пленнику Девлет Гирею, которого Государь таскает за собой как дрессированную обезьянку.

Очень изощренное наказание — хан рожден «небожителем», а теперь каждую секунду своего существования ощущает ущемление эго. Даже пытки были бы не столь эффективны — от них наказуемый быстро заканчивается, а Девлет Гирею в таком режиме предстоит прожить еще много лет, все время при этом находясь в тени опасности надоесть Ивану Васильевичу и присесть на кол.

— Ох и горько! — утрированно вздохнул я. — Но знаешь как говорят, Никита Романович — «любишь медок, люби и холодок».

Подыгрываю, отшучиваюсь, встраиваюсь, не гнушаюсь в рамках дозволенного стебаться в ответ, фонтанирую поговорками, стишками и уместными в этом времени анекдотами, и от всего этого медленно, но верно становлюсь душой компании. Позиция приятная, чреватая выгодой, но и опасностями — любимчиков начальства вне зависимости от возраста окружения мало кто любит, а именно как к любимчику Государь ко мне и относится. Заслуженным государственным деятелям оно обидно вдвойне — они системно пахали много лет, демонстрировали лояльность, без дураков жертвовали жизнью и здоровьем во время военных кампаний, а я в их глазах — выскочка, который сделал что? Печку? В глазах воинской аристократии это приравнивается к большому, зияющему «нулю».

В целом путешествие мне нравится — смотрим на красоты природы, в населенных пунктах и попросту на тракте все встречные уважительно нам кланяются, вкусно кушаем на привалах (к котелку я сам не суюсь, но рецептики и указания штатным поварам выдал, даже в походных условиях кухню разнообразить и улучшить можно), а компания, если забыть о том, что в случае оплошности меня сожрут и не подавятся, очень даже приятная: мужики умные, харизматичные, с циничным чувством юмора, и я знаю, что в случае нужды я могу без раздумий встать спиной к спине с каждым из них супротив врагов лютых. Разборки промеж себя за влияние и расположение Государя — это все после того, как враги будут повержены. Не знаю, как другие видные люди страны, а конкретно эти понимают правильность тезиса «лучше есть торт вместе, чем дерьмо по одиночке». Полагаю, за то и держит их при себе Иван Васильевич — редкое это сочетание, когда ум, дельность и лояльность в одного человека сложены. Но даже эти не без нюансов — Данила мне чисто по-родственному (или ради подключения к собственным интригам) шепнул, что влияние некоторых членов Избранной рады ослабевает.

Параноиком в таких условиях стать легко, но я выбрал для себя стратегию поведения. Если коротко — в любой непонятной ситуации бежать сначала к Даниле, затем — к Государю, не забыв доложить последнему о том, что мне поведал Данила. Это сейчас, а в будущем, когда немного «поднимусь» в дворовой иерархии, бегать сразу к Ивану Васильевичу стану — мало ли чего он надумать себе может от того, что я сначала с Захарьиными-Юрьевыми совещаюсь.

Ночевали мы в чистом поле, в формате небольшого полевого лагеря — не везде крепостицы, ночлежки-трактиры и тем более путевые дворцы есть. Так-то мы легко могли бы разместиться как минимум элитной частью мини-войска в ближайшей деревеньке, но, прости-Господи, шатер в плане комфорта и приятности несоизмеримо лучше дома даже самого крепкого крестьянина с окраин «хартланда».

Пламя костра отражалось в глазах спутников, бурдюк с разбавленным до почти полной потери градуса вином ходил по кругу. Ночной воздух пах кострами, вокруг кипел жизнью полевой лагерь. Полог шатра над головой спасал от дождя, чистая сухая одежда после промокшей и от этого натирающей даровала телу чувство уюта, а я продолжал укреплять свой авторитет классическими произведениями из будущего:

— … Тот же лес, тот же воздух и та же вода… Только — он не вернулся из боя…

Всем нам приходилось терять близких, и мой тихий голос проникал прямо в сердца. Средневековым русичам в этом плане полегче, чем мне — их Вера абсолютна, и такого уровня восприятия бытия мне при всем желании не достичь, но тоска по тем, кого уже не вернуть не лечится никакими молитвами и убеждениями. Время рубцует старые раны, выцветают в памяти лица и голоса, зарастают травой могилы, но боль от потери целиком не проходит никогда.

Четверостишие с «оставь покурить» пришлось с жалостью выкинуть, но влезать в стихотворение со своими корявыми попыткам адаптировать под современную реальность мне было жаль еще больше.

— Все теперь — одному, только кажется мне — Это я не вернулся из боя.

В окутавшей шатер тишине громкий треск полена казался пушечным выстрелом, и загипнотизированные беспрецедентной силы, такими простыми и понятными самой душой стихами мужики вздрогнули и сморгнули выступившие слезы.

Спасибо, Владимир Семенович.

Работа — моя, моего «конструкторского бюро» и наших коллег из КБ, которое успел сформировать Царь, всего тридцать два человека включая меня — продолжалась всю дорогу, а в отрыве от меня и того дольше. Когда технология освоена, ее автор уже не обязателен, но я все равно считал себя обязанным присмотреть. К тому же это неплохой способ под благородным предлогом свалить от «мобильного штаба» с его верховным главнокомандующим и перевести дух в компании людей попроще. К Астрахани мы прибыли к исходу июня и с солидными запасами высокотехнологичного оружия массового поражения.

Крайнюю неделю пути мы ежедневно пополнялись разъездами и тыловыми частями русского воинства, которое уже до Астрахани доползло и тупо взяла ее в осаду, не пытаясь выдвигать требований — Государя ждут и треплют нервы защитникам. Я бы на месте последних тупо сдался, потому что вешать горожан никому нафиг не нужно, а ждать помощи от Степи бессмысленно — минимум в ближайший год собрать хоть сколько-нибудь способный противостоять нам контингент у татарвы не выйдет. Последние дни пути шла бесконечная возня в районе лошадки с едущим на ней Иваном Михайловичем Висковатым. Глава Посольского приказа — Министр Иностранных дел — принимал незнакомых мне степняков, подолгу говорил с ними, а после отправлял обратно вглубь степей. Дипломатия работает, а общаться с самим Царем у посланников раскосых нос не дорос.

Судя по тому, с какими злобными рожами татарва покидала главу Посольского приказа, как остервенело пришпоривала лошадей и орала на спутников на непонятном мне языке, никаких хороших новостей у Ивана Михайловича для них не имелось.

Эмпирические наблюдения это прекрасно, но они плотно завязаны на личные качества наблюдателя, поэтому я не постеснялся поспрашивать у родни:

— Такого нарушения договоренностей Государь степнякам не спустит, — проконсультировал меня Никита Романович. — Доверия к ним и без того не шибко много было, а теперича с ними и разговаривать никто не станет. Ключик к городам и крепостям у нас есть, — он кивнул в сторону нашего обоза, часть телег в котором была заставлена бочонками, кувшинами и горшками с горючей смесью обоих видов.