Мы с Андрюшкой сидели в мыслильне и работали с бумагами. Почти десять лет пацану, последние годы от так много путешествовавшего раньше папки не отходит. Мне получилось привить ему любовь к папочкам, организации и донести понимание — без толковой головы останутся только должностные инструкции, которые будут воспроизводиться по инерции. Тоже хорошо, но с головой-то лучше!

— Отец, я не понимаю вот здесь, — показал он мне на проблемный лист.

Я глянул — малыш споткнулся об арифметику.

— Здесь нам подойдет среднее значение, — подсказал я.

— Значит, нужно найти среднее арифметическое! — оживился он и принялся считать.

По формуле и в голове — счеты пока Андрюшке не даю, для развития мыслительных способностей.

Посевная 1574 года в самом разгаре. Снаружи, за окном, вдалеке, за пределами элитно-жилого района, едва слышно рычат паровые трактора. Нам «едва слышно», на самом-то деле орут, лязгают и свистят как положено высокой технологии!

— М? — поднял взгляд к окошку Андрей.

— Заглох чего-то, — согласился я, тоже услышав непорядок.

Было три движка, а осталось два — весь наш парк прототипов на поле нынче, дико изумляет пахотных лошадей, которым остается только травку щипать да фыркать на железных коллег.

— Посмотрим? — спросил сын.

Шумовой фон восстановился — завели. Я улыбнулся, Андрюшка расстроился и с новыми силами залез в бумаги, показать, что не так уж ему пойти погулять и хочется. Ничего, малыш, скоро закончим.

На дворе 1574 год. Андрюшка копается в рядовых Мытищинских бумагах, а я проверяю другие — те, которые пахнут кровью, порохом и логистикой. Война на пороге, Европа собирается в ударный кулак, и я заметил занятную вещь — как-то подозрительно много людей с деньгами в победу Европы не верят, поэтому в письмах, которые я обильно получаю, сплошь извинения в связи с задержкой платежей («Мы чтим договор, но Папа…») и прощупывание перспектив на будущее.

Капитал в эти времена уже научился быть над-национальным и притворяться не таким по велению господ. Притворяться и держать в кармане здоровенную фигу. Особенно когда злые мужики с железками эти самые капиталы вытряхивают и пускают туда, где ну точно инвестиция не отобьется — на самоубийственный «Крестовый поход против Антихриста». Тот еще «венчур»!

Через сорок минут я закончил:

— Идем?

— Сейчас, отец, немного осталось, — попросил Андрей.

Сам-то уже ногами дрыгает, хочет в большой и интересный мир, но дело на полпути не бросает. Прилежный малыш.

Покинув кабинет, мы переоделись, сходили поцеловать Софию с дочкой, обросли дружиной и отправились к железнодорожной станции. Паровоз у нас есть — небольшой, прототип. Так-то наклепать их несложно, но нам сейчас гораздо нужнее танки (название «черепаха» закрепилось и ушло в народ), трактора, насосы и прочее добро. Будут паровозы, никуда не денутся, а пока можно и по конке до Москвы ездить.

Как обычно прильнув о окну и с живым интересом наблюдая за степенно едущими за окном Мытищами и верховыми дружинниками, Андрей попросил:

— Давай пирожков на станции купим!

Я улыбнулся — скучная дорога, поэтому Андрею нравится остановка на станции.

— Конечно.

— А пока будем трескать пироги, проверим бумаги и опросим персонал!

Я улыбнулся шире:

— Конечно!

— Если на станции плохие пирожки, — продолжил сын. — Люди будут думать, что в Мытищах плохо кормят!

— То есть пирожок — лицо города? — спросил я.

Подумав, Андрей уточнил:

— Не все лицо. Но часть — точно. Рот, наверно.

«Государевы смотры» с каждым годом все меньше напоминали то, чем когда-то были задуманы. Росло количество регулярных частей, атмосфера из разряда «выдача жалования и покрасоваться» сместилась в армейскую суровость, а большая часть времени — оно, кстати, увеличилось почти на две недели — занимали маневры, оттачивание взаимодействия между частями, а помещики с командирами были вынуждены зубрить систему сигналов и — с какого-то уровня — участвовать в командно-штабных игр. Ох упражнялись в остроумии на тему «бумажной войны»! Упражнялись, плевались, но учились, потому что выбора не было.

По сути, «смотры» нынче служат одной цели — интегрировать стремительно уходящие в прошлое феодальные контингенты в общее тело армии. Цель вторая гораздо менее значимая, но приятная лично Ивану Васильевичу: показать наблюдателям и дипломатам из Европы, насколько глупо воевать с актуальной Русью. Тщетно — тамошние элиты сами себя довели до точки невозврата, вешая на мою бедную голову все свои и природные косяки.

Но это все уже не важно, ибо в прошлом или в будущем, а в настоящем нам предстоит грандиозная веселуха длиной в три недели.

Гаубицы стреляли с закрытых позиций. Над полем висел воздушный шар — в нем корректировщик с биноклем и сигнальщик. У корректировщика и командиров — конверты с целями, открыли только что, чтобы не хитрили и не пристреляли орудия заранее.

Иван Васильевич сидел в шатре на возвышенности, откуда видно и артиллерию, и шар, и зону поражения. Изволит глядеть в бинокль и жевать мягкие прянички — маловато зубов у Государя осталось. У меня удалены зубы мудрости, одна «шестерка» снизу и одна сверху. Есть пара мелких дырочек в зубах попроще, но я пока набираюсь мужества их удалить и надеюсь, что опытные пломбы у подопытных лиходеев отработают хотя бы еще полгодика. Надеюсь, как ни парадоксально, и на обратное — сверлить и чистить гораздо дольше и больнее, чем просто выдернуть проблему.

— Все восемь целей поражены, Государь, — проверив в бинокль, поклонился глава Артиллерийского приказа. — Два пристрелочных понадобилось всего.

— Добро, — отреагировал Иван Васильевич и повел биноклем влево.

Там, по дороге, ладным конно-человеческим маршем шли обозники. Полевые кухни и кузни раскочегарили, чтобы порадовать глаз монарха, до нас доносилось отдаленное пение и размеренный стук молотов.

Дальше Государь посмотрел на другую дорогу — по ней шли колонный стрельцов. В ногу, с поразительной для этих времен темно-зеленой, камуфлированной форме. На плечах — новые (как технология, так-то уже который год серийно выпускаются) ружья с казенным заряжанием посредством бумажных боеприпасов.

За нашими спинами, вдалеке, засвистел пар. Мы повернулись.

— Самое интересное поле, — заявил Государь.

Воеводы даже не обиделись — че на Грека обижаться? Все равно, что на солнце в холодный день — ишь, не греет.

Поле и впрямь интереснейшее — именно на него втягивались стрельцы. В дальнем, условно-вражеском конце, выстроена длинная линия укреплений условного противника. В середине поле перепахано. На ближнем краю, широкой шеренгой выстроились «Черепахи». Пять штук. Еще пяток сейчас строят, а две — на капитальном ремонте. Это — вся бронетехника, что у нас есть и будет к началу войны. И этого — хватит.

— Удивительное изделие, — заметил на латыни граф Маииас фон Рейтлинг.

Из Швабии, подданный СРИ. Грамота — от Максимилиана II. «Командировочные» и в целом деньги — от Фуггеров. Сам — высокий, сухой, костлявый мужик чуть за сорок с острым носом и аккуратно подстриженной бородой. Цеховая принадлежность — военный.

— Это — что-то вроде железных телег? — добавил он вопрос.

— Железные самоходные телеги, — подтвердил я.

— Пробивает ли сию сталь пушка? — спросил синьор Лоренцо ди Спинола.

Патриций из Генуи, де-факто наблюдатель от виднейших банкирских домов.

— Не пробивает, — ответил я чистую правду.

А о том, что прямое попадание превращает «черепаху» в набитую мертвецами смятую консервную банку, говорить не стану — зачем подсказывать? Не смогли мы задачку «прямого попадания» решить — даже наш слоеный пирог из двух стальных листов и деревянного ломтя между ними не справляется.

Пьер де Монклер, шевалье де Монклер, рыцарь ордена святого Иоанна и папский военный наблюдатель (предполагаю, что перед отправкой на Русь на него навесили столько благословений и молитв, сколько вообще возможно), промолчал, не отрываясь от своего бинокля, но скривился от предварительной подготовки машин к бою. Посредством батюшек, которые «черепахи» прямо сейчас освящают.