От последнего предложения благочинного меня словно током ударило. В самом деле — землица-то тут теперь много где моя, и стало быть всю полноту власти в этих краях мне и нести. Не знал, если честно — думал артельщики с монастырской на монастырскую же землю переехали. Нужно внимательнее бумажки посмотреть — тех же артельщиков, например, я могу вполне законно обложить «арендной платой». Они себе могут позволить платить. Вернее — могли, но скоро опять смогут: разбойники разбойниками, а дело прибыльное ждать не станет.

— Услышал тебя, батюшка, — кивнул я. — Тимофей, в яму молодчиков, утро вечера мудренее, — отложил тяжелое решение.

Может и зря отложил — буркнул бы прямо сейчас «повесить», чуть-чуть пострадал бы муками совести, а теперь придется всю ночь ворочаться да искать баланс между «око за око» и личным, совсем в эти времена неуместным, гуманизмом.

«Соскочить»-то не выйдет — ни у меня, ни у «молодчиков». Ох и угораздило же вас, горемычные. И чего в другом месте удачи попытать не захотели? Мне теперь вас… А что именно «мне»?

Дружинники увели заплакавших в ожидании неминуемой кары разбойников, мы попрощались с монастырскими и отправились восвояси.

— Такой день так печально закончился, — вздохнул Иван.

— Человек предполагает, Бог располагает, — ответил я пословицей. — Кликни Клима ко мне, — велел ближайшему дружиннику.

Нужно проконсультироваться.

— Подумать нужно, Иван, — «слил» «алхимика». — Ступай, выспись, завтра продолжим изыскания.

— Доброй ночи, Гелий Далматович, — поклонился тот и свернул налево, к кластеру «вип-избушек».

Вернувшись домой, я ополоснул руки и лицо в умывальнике, отдал Гришке испачканную «лабораторную» одежду для стирки и велел кухонным служкам подать на стол отвару да бутербродов с маслом да медом. Глушить нервы вкусностями я еще в прошлой жизни хорошо научился.

Клим прибыл быстро, и судя по испачканным землей штанам и сапогам без дела во время инцидента не сидел. Трудоголик тот еще, от зари до глубокой ночи по поместью мотается, за добром моим следит.

— Слыхал? — спросил я.

— Слыхал, — отозвался он.

— Законы Руси знаешь? — задал я второй вопрос, пока Клим переобувался в домашние лапти и направлялся к умывальнику.

— Всех законов Руси даже в Приказах Государевых знают не все, — хохотнул управляющий. — Больно их много. Но нам многого здесь не надо — с лиходеями да душегубцами разговор короткий: допрос суровый да повешенье прилюдное у дороги, дабы другим неповадно было.

Клим уселся за стол, пригубил отвар, внимательно на меня посмотрел и вздохнул:

— Добрый ты, Гелий Далматович. Весь мир обогреть да облагодетельствовать хочешь. Каждому нищему монетку сунешь, каждому беспризорнику по краюхе от себя отрезаешь.

— Плохо? — расстроился я.

— Благостно, — покачал головой Клим. — Да не в Царстве Небесном живем, а в мире земном, грешном. Точат бесы души людские, и Закон людской на то и установлен, дабы совсем пропащие добрым людям жить благопристойно не мешали. Ты этих трех душегубцев не жалей. Судом земным на Суд Высший их отправь, Господь разберется. Ты, Гелий Далматович, не монах и не юродивый, ты — помещик. Хозяин. Артельщики, даром что гордецы и дурачки беззаботные, все ж твои люди.

— Понимаю — пришли чужаки, людей моих поубивали да пограбили, и простить их или даже в Москву для суда Государева передать я не могу, ибо слабым меня мои люди посчитают. А ежели хозяин слаб, значит и в хозяйстве его крепости нет.

— Так, Гелий Далматович, — подтвердил Клим. — Сам понимаешь всё. Не грызи себя попусту да не кайся — добрый ты человек, через тебя эвон сколько людей крепко на ноги встали. Не ради себя одного живешь теперь, а ради нас всех. Слово окончательное, судейское, за тобою, но самому тебе лиходеев допрашивать не по рангу, а вот ключнику твоему — в самый раз, — ободряюще улыбнулся.

Знаю, что не садист Клим, просто продукт своего времени, и «допрос» проведет как надо, без лишних пыток. Но непременно с ними — а ну как сообщники да ухоронки у разбойников остались?

— Добро́, — кивнул я. — Займись завтра.

— Огонь-то, сказывают, полыхает? — перевел тему Клим.

— Полыхает, — подтвердил я. — Горшки составом этим начинять можно, врагов забрасывать.

— И Слава Богу, — перекрестился ключник.

Не больно-то уместно.

Допрос займет какое-то время, и я был рад, что в «яме» — тюремной землянке — толстые стены, которые берегут жителей поместья от криков. Пытки — это ужасно, но в эти времена активно применяются. Не из злобы и садизма (хотя кое-кто, полагаю, и так), а просто юридический механизм такой. Молчать под пытками тяжело, врать — тоже, а правдой считается то свидетельство, которое более-менее одинаково испытуемый повторил трижды.

Весть о событиях минувшей ночи успела облететь все окрестности, поэтому обитатели монастыря, посада и поместья держат ушки на макушке, чтобы не пропустить казнь. Не от скуки (хотя кто-то, полагаю, и так), а потому что такая вот гражданская обязанность, прийти посмотреть, что будет с теми, кто пожелает нам зла и убедиться, что с Гелием Далматовичем не забалуешь.

Время с утра до обеда я провел на «испытательном сельхозполигоне». Сажать драгоценные семена прямо в землю я не решился, рассадив их по горшочкам. Вот они, тоненькие, но такие восхитительно-зеленые росточки! Весь урожай будет пущен на семена. Я — не генетик, поэтому селекцию буду проводить так: отберу самые крупные семена, посажу в землю, повторю N лет подряд и посмотрю, что из этого выйдет. Семена из урожая этого года разделю пополам — часть в горшочки опять, а часть — в землю, тепличную и не очень. Тоже для селекции — ежели растение в нашем специфическом климате сможет выжить и дать урожай, значит с него семена в землю сажать и надо: имеется изначальная устойчивость, и за несколько поколений ее нужно будет усилить, желательно получив по итогам изысканий специальный, пригодный для Руси, сорт.

Никому такое важное дело доверять не хочу, лучше сам, аккуратненько буду рыхлить в горшочках землю да поливать. Хорошо, что я сюда «инкогнито» попал, знали бы про мое происхождение «богатыри» очнулся бы посреди палат Государевых, с кучами шептунов в уши, связанный по рукам и ногам всякими там «не по рангу тубе», а так — ничего, даже в землице себе поковыряться могу позволить, ибо статус почти юродивого в головах окружающих устаканился.

Закончив с горшочками, я на всякий случай помолился за здоровье растений и вышел из теплицы. Пора идти в наш химический закуток, проводить дальнейшие опыты с нефтью.

Время — девять утра, недавно монастырский колокол прозвенел. Погода стоит прекрасная — весеннее солнышко греет Русь и радует собой природу. Поют и снуют по поместью птицы, греются на крышах наши поместные котики — три десятка мышеловов у нас трудятся, а кошки регулярно дарят нам новых котяток. Недавно пяток продал боярину в Москву — котенок от Палеолога это вполне себе понт, и вскоре ожидаются другие клиенты. Самого красивого из недавнего выводка — беленького как снег, голубоглазого котенка я отправил подарком Государю: в палатах-то тоже мышей истреблять надобно.

Воздух полон привычных запахов печей, земли, свежераспиленных на доски да дрова деревьев, а за всем этим производством едва слышна приятная нотка раннецветущих деревьев. Нравится мне первая в этой жизни весна, и никакие казни этому не помеха.

Напрасно о казни вспомнил, настроение подкосилось, и к помещению для записей и мозговых штурмов, выстроенному рядышком с основным «химическим» бараком, я подошел с недовольной рожей, что не укрылось от внимания копающегося в бересте с записями Ивана:

— Доброго дня, Гелий Далматович. Тоже недоволен немцем-лежебокой? Недавно за ним послал, ишь ты — солнце уж давно встало, все вкалывают, а он — дрыхнет.

В самом деле Иоганна на рабочем месте нет. Странно, обычно он вполне пунктуален.

— И тебе доброго дня, — поздоровался я в ответ и опустился на скамеечку. — Не похоже на него. Подождем.