Но вскоре послышался скрежет засова. В обычное время я бы сказала, что это очень неприятный звук, но сейчас он для меня звучал словно райская музыка.

Ворота слегка приоткрылись, и я по привычке двинулась вперед, чтобы начать говорить, совсем забыв о том, что сейчас я похожа на мальчишку в смешной шапке.

Когда я подошла, Винацио и Ибрагим уже о чём-то разговаривали с высоким мрачного ивда монахом, лицо которого было скрыто за капюшоном. В руке он держал фонарь.

И судя по тому, что монах начал толкать створ ворот, они уже о чём-то договорились.

Я подошла ближе, чтобы попасть в круг света от фонаря.

— Мир вам, — сказала я, присоединяясь к Винацио и тоже толкая тяжёлые ворота.

Монах посмотрел на меня, и я вдруг увидела, что лицо у него стало удивлённым.

Вскоре ворота распахнулись на полную.

— Заходите, — произнёс он глухим голосом. — Вам можно будет поселиться в доме с левой стороны, — и он показал рукой на здание в два этажа, которое сейчас стояло с тёмными окнами. — В здание монастыря могут войти только мужчины, — снова сказал монах и странно на меня покосился.

Ну, я-то и так была переодета в мужчину, поэтому на всякий случай опустила голову.

Ибрагим ему тут же сказал, что женщин с нами нет.

— В караване только мужчины.

Монах ещё раз повторил:

— В здание монастыря смогут войти только мужчины. И только с утра. Дрова, чтобы затопить печи, вы можете взять за зданием, но завтра вы должны будете нарубить новые. Еды у нас для вас нет, поскольку мы не готовим впрок.

Мы сказали, что нам нужна только вода, с едой мы разберёмся сами.

Монах склонился и всё тем же глухим голосом произнёс:

— Воду вам принесут, — и растворился в темноте.

Я не слышала, как закрывались ворота, но, оглянувшись, увидела, что они заперты. Возникло ощущение, что мы попали в ловушку.

Но после того, как мы разместились в странноприимном доме, после того как были затоплены печи и стало тепло, и весь этот зимний ужас остался за пределами стен, ощущение ловушки прошло.

Мне даже уже не хотелось есть. Пригревшись, я лежала на жёсткой лавке и думала, как же мало человеку нужно для счастья. Когда-то, чтобы стать счастливой мне не хватало ванны, потом мне не хватало спокойствия. А сегодня достаточно только стен, скрывающих меня от метели, тепло и жёсткая лавка — и я уже чувствую себя счастливой.

***

Утро встретило нас ярко-синим небом, какое бывает только в горах, белоснежными сугробами, полным отсутствием ветра. И вчерашний монах, который ночью казался мне страшным и мистическим существом, сегодня оказался пожилым дядькой с усталым лицом. Звали его брат Гуго, но нам его представили как аббат Гуго, потому что он оказался настоятелем этого монастыря.

Аббат Гуго нам и рассказал, что монастырь стоит на высшей точке перевала, и от монастыря начинается спуск. Он довольно пологий, займёт не больше одного светового дня, поэтому никаких сложностей больше на пути нам встретиться не должно.

Пленников, которых мы захватили с собой после разбойного нападения и которые выжили, мы передали в монастырь. Тащить их с собой во Францию никто не хотел.

Монахи жили небогато, учитывая, что добраться до них можно было только со стороны Франции, это было объяснимо. Мы поделились остатками еды с монахами, все, у кого что было, оставили в монастыре, кто-то просто отсыпал монет, а вот я решила, что у меня есть кое-что получше золота.

Мы с Джаббиром и Винацио взяли с собой большой запас галет. Места они занимали мало, почти ничего не весили. Я половину от того что было, отдала монахам. Они сначала с недоверием смотрели на странный продукт, но потом один из них воскликнул:

―О! Это же твёрдый хлеб! Он вообще не портится!

Оказалось, что этому монаху повезло попробовать галеты, когда он путешествовал по святым местам, его угощал кто-то из путников.

―Вот бы нам такой научится делать! К весне у нас портится вся мука.

— За ваше гостеприимство я готова поделиться рецептом этого блюда, — сказала я аббату Гуго.

Купцы согласились немного подождать, хотя караван уже практически собрался, чтобы продолжить путь.

И тогда монах меня провёл на монастырскую кухню. Я рассказала, как правильно делать тесто, сколько нужно нагревать печь, до какого состояния нужно высушивать галеты.

Когда мы с монахом шли обратно. Монах остановил меня в безлюдном коридоре.

— Я не знаю, от кого ты скрываешься, — сказал он. — Но я знаю, что душа твоя чиста. Несмотря на то, что ты осквернила стены этого монастыря... Хотя я предупредил два раза, что женщинам вход сюда закрыт, но ты сделала нам большой подарок. А я сделаю его тебе.

И монах дал мне письмо и сказал, что, если у меня будут трудности в Париже, я могу пойти с этим письмом к настоятелю другого монастыря, и он мне поможет.

— Кто он? — спросила я.

— Это мой брат, — сказал монах.

— Спасибо. Это большой дар, — сказала я. — И простите ещё раз за этот обман.

Он не пошёл меня провожать дальше, но я спиной почувствовала, что он благословил меня. Я не знаю, как это работает, но мне стало гораздо легче. До этого было ощущение, что я иду куда-то в неизвестность, я не знаю, что меня там ждёт и как я буду действовать. Но сейчас, может быть, получив это письмо, а может быть, получив благословение монаха, мне стало легче.

К вечеру мы вышли на равнину. Уже последние шаги, которые мы делали, спускаясь с горы, глядя, как внизу при полном отсутствии снега видны домики с разноцветными крышами, переливается серыми, отражающими небо волнами, какая-то река, нам уже дышалось свободнее.

До Парижа ещё было несколько дней пути, но здесь были густонаселённые районы, можно было найти удобный ночлег, разнообразить свою еду, не бояться нападения разбойников. И что самое главное, здесь в долине было теплее, чем в горах.

Как мы и предполагали, дорога до Парижа заняла ещё два с половиной дня. В определённой точке пути наш, практически стихийно собранный, караван распался. Мы все тепло попрощались друг с другом, пообещав, что пережитые испытания останутся в нашей памяти.

— Узы дружбы, которые объединили нас на столь сложном пути, — это была формулировка Джаббира, который помимо всех остальных своих талантов умел ещё и говорить весьма красиво, — останутся теми нитями, что сплели свой узор на пути наших жизней.

А я, совершенно измученная этой дорогой, обрадованно заселилась в покои дома, который снял Винацио, и совершенно нахальным образом не занималась ничем почти сутки.

Винацио договаривался о том, куда складировать товар, встречался с какими-то покупателями. Я же не делала ничего. Я просто отдыхала.

Но всё когда-нибудь кончается. Кончилось и то время, когда можно было отдыхать. Я старалась не думать о том, что, вообще-то у меня вообще этого времени не было. И следующим этапом надо было подумать, как из венецианского купца превратиться обратно в аристократку и правительницу страны.

Потому что вряд ли купца примут с распростёртыми объятиями у короля, и вряд ли король Людовик оценит мои переодевания. Поэтому мне нужно было понять, что делать дальше.

Вечером мы собрали стихийный военный совет.

Благодаря связям Винацио и нашим деньгам (всё-таки деньги даже в Средневековье решали много), мы узнали, что у короля Людовика и королевы Элеоноры было две дочери — Мария и Алиса. По той информации, которую нам удалось собрать, обе ненавидели свою мать и считали Генриха Анжуйского своим врагом.

Посовещавшись, мы решили, что мне нужно было попасть к одной из них и посмотреть, могу ли я кому-то из них довериться.

И вот тут-то мне и понадобилось письмо от настоятеля монастыря Сен-Мишель.

Брат настоятеля монастыря Сен-Мишель был настоятелем одного из крупнейших монастырей в Париже, Сен-Жермен-де-Пре, открыв письмо аббата Гуго мы с удивлением прочитали, что имя его брата кардинал Филлип де Монсо.