Не отдал ли?

— Бывают такие приказы, что и отдавать не надо, — заметил Данила. — Шуйский шпиона-содомита на кухню Государеву послал, как ни крути. А ежели бы он отраву в платье своем бабьем приволок? В этом — весь поганый род Шуйских: подлог, подкуп, запугивание, потрава… Да вся Русь от мала до велика спасибо нам скажет, когда очистим землю от этих тварей!

Рассмеявшись на весь казарменный двор, куда мы спустились по лестнице из галереи, я ответил:

— «Русь от мала до велика», Данила, ежели не замечал, окромя деревни своей ничего не видала и не слыхала — это у вас тут, в Москве да еще пятке городов возня интересная, промеж тыщонки-другой родов, а у Руси на суету кровавую времени нет: она хлеб растит, чтобы вы такие важные с голоду в важности своей не передохли!

— Слыхали не раз, — не обиделся Данила. — Богом так заведено, не нами.

Ага, именно Богом.

— А мне-то зачем с вами ехать?

— Можно было б и не ехать, — ухмыльнулся Никита. — Да только ты сам только что на все палаты о том протрубил.

Стукач — это одно, а вот такое… Такое Средние века не простят, и два пути мне теперь — стать тем, кто слова не держит (приравнивается к социально-экономическому самоубийству даже в моем, казалось бы непотопляемом, случае) или лично поучаствовать в убийстве женщин, стариков, слуг и детей — в том, что в летописи потом превратится в сухую строчку: «Того же лета, по сыску, Шуйские в вине обретены, и двор их разорен, а кровопролития болшаго не учинися».

Когда две сотни дружинников под бодрые звуки рожка покинула казармы и направилась к поместью Шуйских, едущего среди них меня накрыл отходняк — лихорадочное веселье сменилось осознанием ужаса происходящего.

— Может в бумагах, к Шуйским относящихся, пару дней пороемся, да потом суд? — в последней, жалкой попытке снять с совести будущий тяжелый груз, обратился к Даниле. — Уверен: чего-нибудь точно найдем.

— Ежели уверен, что «найдем», чего сейчас-то назад ехать? — отмахнулся он. — И не расправа сие, а суд и есть, Гелий! Ты с нами недавно, а я Шуйского сызмальства знаю, хуже него человека на всей Руси не сыщешь! Алчен да властолюбив без меры, зубы на чужое с утра до ночи точит, а ежели ослабеем — он с нами церемониться не станет! Да он даж из-за своего родства с Рюрикавичами на трон метит!

Так его, Шуйского! Только он один мешает Руси развиваться семимильными шагами! Из-за него холодные неурожайные годы на Русь Господь насылает! На кол его, и сразу заживем!

— Понял, — смирился я с тем, что ничего уже не изменить. — А как вообще подобное происходит? Прямо всех под нож, или я могу себе умников Шуйских забрать? Петр Иванович с собой ко мне троицу брал, мне понравилось с каким вниманием они всюду носы свои совали.

— Забирай, с них спроса нет, — великодушно дозволил Данила. — Ежели не зашибут при штурме, конечно.

Штурм — это же так удобно! Шуйский-то — слыхали? — ууу, мужик какой был боевитый, с все его люди такие же! При штурме — слыхали? — до конца с железом в руках на стенах стояли, от мала до велика, и даже бабы со стариками там же стояли! Пришлось всех, а что поделать? И — слыш! — не ночью, аки татьба, а средь дня белого, стало быть в опалу попал Шуйский. Такую, из которой не выбраться.

— Слуги? — спросил я.

— Ежели за Шуйского живота сложить не захотят, пущай живут.

— Дети?

— Это они сейчас «дети»! — обжег меня недовольным взглядом старший Захарьин. — А когда поболе станут, примутся мстить! Не делай из нас мясников безбожных! Мне, думаешь, детей резать по сердцу⁈ Ты того ж Федьку Шуйского сколько знаешь? Дня два? А я его карапузом на коленках аки на лошадке катал!

Верю, Данила. Правда верю — вырезать древние кланы в список твоих любимых форм досуга совсем не входит. Но тебе, несмотря на все твои слова, все-таки проще: ты в своей правоте уверен, ты — продукт своего времени, и так вот здесь у вас, в Средние века, проблемы решаются — до седьмого колена.

— Совсем мелких, кто и говорить-то толком не умеет, я заберу, уж не серчай, — ответил я.

Просто не могу.

— Не ты один заберешь, — отмахнулся Данила. — Но ежели хочешь так, девок на выданье тож забирай, ты у нас богатый, приданным страх Шуйскую кровь в свой род принимать перебьешь. Старших в монастырь далекий определим, грех Петров замаливать.

Отлегло. Не все так плохо! Мужики и даже старики мужского пола — это, прости-Господи, представители воинской аристократии, стало быть голову свою сложить в любую секунду должны быть готовы, и не важно — от внешних или внутренних врагов. Своих врагов, не Руси — от имени Руси говорить и действовать право сейчас не у Шуйских. И все же интересно — пошел бы он на нашем месте нас давить, правы ли Захарьины? Лучше буду думать, что «пошел бы» — Петр Иванович с Данилой очень сильно характерами похожи.

— И Федьку заберу, — обнаглел я. — Будет Уразу моему соратник.

— Не сам отомстить как подрастет захочет, так иные ему нашепчут, — заметил Никита. — Когда он Ураза твоего али тебя во сне зарежет, будешь рад?

— Не зарежет, — отмахнулся я. — Сейчас увидит, какую цену платить за возню в тени трона приходится, и на всю жизнь запомнит. Я его в Мытищи спрячу, от войны до войны большой там сидеть будет, а в походах при Уразе будет, на глазах у людей моих. Не дернется, а если дернется — сам за то головою и заплатит.

— Ох не доведет тебя сердце твое мягкое до добра, Гелий, — вздохнул как на неразумного ребенка, на которого и смысла-то злиться нет, Данила. — Но ежели с мечом на дружину не пойдет — забирай, мы тебе не няньки, и кровь юную пускать не более твоего хотим.

Теперь главное, чтобы лояльность к опальному хозяину и главе рода не перебила в его людях инстинкта самосохранения. Прошу тебя, Господи, внуши им здравомыслие!

— Это вот так ты ко мне, Гелий Далматович, в гости решил заехать? — насмешливо-презрительно спросил старший Шуйский, стоя в левой надвратной башенке своего поместья.

— Совсем не так хотел, Петр Иванович, — признался я.

— Верю, что нет, — решил посеять смуту в наши дружные ряды Шуйский. — Эти вон два пса бешеных тебя накрутили! Что вороны черные на оба Государевых плеча сели, да каркают в уши ему!

— Слово и дело Государево! — прокричал формальность Никита.

— Слово и дело Захарьино! — насмешливо передразнил Петр.

— Сыск показал, что Шуйские замышляли измену супротив Государя нашего! — продолжил орать Никита. — Именем Государя повелеваю сложить оружие и открыть ворота! Не множьте кровь, ее и так ныне прольется много!

Народ на стенах и не пошевелился. С удовлетворением окинув своих людей взглядом, Петр Иванович заметил:

— Не слушают тебя, Никитка! Чего теперь делать будешь?

— Не дури, Петр! — вклинился в процесс Данила. — Ежели по доброй воле велишь людям своим, детям малым да девкам «на выданье» со слугами да мастеровыми препон нам не перечить, мы даже племянника твоего, Федьку, добром с Гелием Далматовичем в Слободу Греческую отпустим!

— Услышал тебя, Данила, — спокойно ответил Петр и посмотрел на меня. — Спасибо за сие, Грек. Хоть у пришлого совесть есть, эти-то давно ее уж растеряли!

Чем я вообще занимаюсь? Где моя уютная кухонька и еще более уютное поместье? Не хочу быть здесь.

— Коль скоро суда людского на мою долю не выпало, взываю к суду Божьему! — поняв, что так или иначе выкрутиться не выйдет, Шуйский потребовал реализации своего неотъемлемого права — умереть с честью, в честном поединке один на один. — Ну что, Данила, в круг со мной выйдешь честь по чести, али молодого своего пошлешь, чтоб наверняка?

Тяжело старику-Шуйскому будет с молодым и сильным Никитой, а вот ровесник-Данила — в самый раз. У меня «отлегло» еще сильнее: мерзкой, нарисованной фантазией расправы, когда двор сжигается дотла вместе со своими жителями, а выживших младенцев насаживают на копья, крепят оные к седлам, а за лошадей при помощи веревок цепляют избитых и изнасилованных баб, с молодецким «гиканьем» катая это все по столичным улочкам, не случится. Случится старое доброе «раз на раз» «по понятиям», а потом… А потом узкое место в виде казни всех половозрелых мужиков — не только за свою жизнь в «круге» с Данилой стоять Петр будет, а за весь свой род. Но все-таки это гораздо лучше. Это — почти честно. С этим в голове я смогу спать почти спокойно…