Простенько, лубочно, но в самое сердце — зал встал на ноги и разразился овациями.

Европа привела всё, что у нее было: католические хоругви, папские легаты, имперские контингенты, польско-литовские остатки, немецкие наемники, венгерская тяжелая конница, итальянские инженеры, монахи с проповедями, листовки про Антихриста — последние зачем-то сбрасывали на нас большими тюками из катапульт. Мужики уворачивались и брезгливо плевались на этакую ересь.

Стоя в корзине шара, я смотрел в бинокль на бесконечное море из плоти и стали и осознавал, насколько серьезно Европа отнеслась к экзистенциальной битве за наследие, которому уже сейчас больше тысячи лет.

Место участники финальной битвы выбрали как пристало монархам — сильно заранее, учтя мнение друг дружки и забив честную стрелку. Да, «Антихрист» рядом с Иваном Васильевичем, но древняя аристократия в эти времена старается держать лицо даже с «заносчивыми варварами».

Широкая долина Варты, западный берег занят врагом от дымящихся крыш деревни Каменец на севере до чернеющего лесного массива на юге. Над противником висят воздушные шары и десяток дирижаблей. Войско не было статичным — суетились артиллеристы, людей активно перестраивали, вражеские корректировщики на шарах бешено махали флажками.

Не толпа и не шляхта — армия. Разноязыкая, движимая волей многих важных людей, вольно и не очень питаемая разными кошельками, но — армия. Армия, которая пришла на последнюю битву против самого Антихриста. Для верующего человека — а других в этом мире и нет — ставка очень приятная: либо победишь и еще при жизни станешь чуть ли не карающей дланью Господней, либо погибнешь за Веру.

Ужасно.

Недобитые поляки и литовцы держали правый фланг, опираясь на старую дорогу к Познани и низкую гряду холмов. Имперцы с немецкими ландскнехтами стояли в центре: плотные квадраты пехоты, лес пик, знамёна, барабаны, между ними батареи полевых пушек, укрытые свеженасыпанными валами. Слева, ближе к лесу и удобной для обхода сухой дороге, собрали венгерскую и немецкую тяжелую конницу. Там блестело так, будто кто-то высыпал на поле сундук с железом.

Позади центра, у большого шатра с папскими знаменами, кучковались люди духовного звания. Проводят молебен и отчаянно крестятся в мою сторону. Я помахал им рукой. Никто не помахал в ответ.

Ну ладно.

Дальше, за первой линией, виднелась вторая: резервы, обозы, табуны, запасные батареи, инженерные парки, какие-то огромные телеги с брусьями, фашинами и лодками.

Все вместе с высоты выглядело горько-красиво: вот эти десятки, а то и сотни тысяч людей свято верят в то, что я — зло во плоти. Я перевел взгляд ниже, на наше войско. На мужиков, которые свято верят в то, что я — дар Божий последнему оплоту истинной Веры.

Я закрыл глаза, сжал зубы. Долбаный исторический процесс. Иначе, будь оно неладно, и быть не могло — я сделал слишком много всего. Стал слишком заметным. Перевернул своими диковинами баланс сил, и неизбежно напугал этим тех, кому старый баланс сил нравился больше. Я, лично я, Гелий Далматович Палеолог, князь Мытищинский, уже ничего не решаю — крови прольется много, и я могу лишь надеяться, что нашей прольется меньше.

Наш правый фланг, ближе к северным холмам, держали рейтары нового строя и две регулярные стрелецкие бригады. Позади них, в складках местности, прятались легкие батареи и конный резерв. Не для красивой атаки, а чтобы затыкать дыры, стрелять во фланг и убивать чужую инициативу до того, как она успеет нанести урон.

Центр занимала пехота. Полки. Батальоны. Роты. Зеленовато-серые мундиры, темные шапки, штыки, казнозарядные ружья, ранцы, лопатки, фляги, патронные сумки. За первой линией — вторая. За ней — третья, ближе к госпитальным палаткам, обозным дорогам и запасу боеприпасов. Не слишком густо, чтобы европейские ядра не собрали богатый урожай.

Земля перед центром была перепахана инженерами. Рвы, неглубокие канавы, замаскированные ямы, колья, участки рыхлой земли, на которых тяжелая конница обязана потерять темп. Между этим безобразием оставлены проходы. Наши проходы. Размеченные, измеренные, пристрелянные, занесенные в карты и ведомости.

Вот она, настоящая магия Антихриста — колышки с номерами.

Левее центра, в низине за длинной полосой серо-бурой ткани, стояли черепахи. С воздуха их было видно прекрасно, но с земли — почти нет. Пять машин первой линии, три позади, две в резерве у дороги, под навесами и с механиками вокруг.

Дальше, левее, где Варта делала широкий изгиб и оставляла перед нашим берегом заболоченную низинку, стояли саперные части, понтонный парк и два батальона прикрытия. Европейцы, я уверен, считали это слабым местом. Болото, река, обозная возня, не самый удобный участок для боя.

Пусть считают, а мы с удовольствием поймаем их на ошибке.

За всей нашей линией, на возвышенности, стоял Государев шатер. Не слишком далеко, чтобы Иван Васильевич видел поле, и не слишком близко, чтобы шальное ядро не долетело. Вокруг шатра — штаб, сигнальная мачта, запасные лошади, охрана, дьяки, гонцы, барабанщики, флажковые команды. Чуть ниже — полевые кухни, лазареты, кузни, бочки с водой, склады перевязочного материала, переносные печи для стерилизации инструментов и ругающиеся лекари.

Нас меньше. Не знаю на сколько, но сверху, на глазок, где-то на треть.

— Давай вниз, — велел я.

Шар опустился, я сел на белую кобылку и поехал к Государеву шатру.

— Ну и день, Гелий! — встретил он меня широкой улыбкой. — День, когда предавшие истинную Веру еретики получат свое! — вспомнив о важном, он перекрестился. — Прости их заблудшие души, Господи.

Я перекрестился следом, и мы с малой дружиной и тройкой епископов поехали по людскому коридору. Мужики крестились, кланялись, на лицах сияли улыбки — идеологически-религиозная заряженность максимальна не только у европейцев и Ивана Васильевича.

Впереди, в низине между двумя войсками, стоял небольшой шатер. Общий, поставленный по договоренности. Белое полотнище, два входа, над одним наш двуглавый орел, над другим имперский орел черный. Посередине, чтобы всем было обидно поровну, маленький деревянный крест.

Я думал о цивилизации. В мои, «цивилизованные» времена, такого и быть не могло — на расстоянии пушечного выстрела друг от друга стояли колоссальные толпы и спокойно ждали, пока две правящие персоны договорятся. Эта битва — событие беспрецедентное, и в летописях напишут о страшном побоище. Цивилизация. Нынешняя цивилизация не позволяет согнать больше людей, а в будущем — запросто.

Стоматология в эти времена ужасна, но почему-то здесь мне нравится больше. Здесь — честнее.

С той стороны подъехали император Максимилиан и папский легат кардинал Вителли, несколько князей Империи и здоровенный венгерский магнат с таким лицом, будто его вырубили топором из дубового пня. Рожи у всех каменные, кардинал крестится.

Максимиллиан оказался высокий, сухой, с аккуратно подстриженной бородой и умными глазами. Одежда черная, строгая, о статусе напоминает лишь цепь на груди. Ну что, латынь.

— Здравствуй, друг по переписке, — улыбнулся я императору.

— Здравствуй, Палеолог, — поприветствовал он в ответ и перешел к регламенту. — Здравствуй, государь Московии.

— Вечно ты, Гелий, поперек лезешь, — погрозил мне пальцем Государь и ответил Максимиллиану. — Здравствуй, наш заблудший брат во Христе.

Кардинал молился и крестился, пялясь прямо на меня — убоюсь ли? Мока император думал над ответом, я улыбнулся кардиналу:

— Нет благодати в молитвах твоих, дурак.

Вителли дернулся, Максимиллиан осадил его жестом и заявил:

— Я позвал тебя, Государь Московии…

— Всея Руси, — поправил я. — Соблюдай протокол, твое величество.

У Максимиллиана набухла жилка на лбу:

— Когда к протоколу взывает тот, кто сам его нарушил, его слова не имеют веса, — он повернулся к Ивану. — Зачем ты привел шута?

— Люблю Гелия, — признался Государь. — Как такого с собою не взять? О деле говори, император фальшивого Рима.