Отпустив Андрея, я обнял Софию с Настенькой. Прижатая нами дочка растерянно смотрела на меня, а я смотрел в глаза жены. Рада мне, довольна тем, что ей не придется больше держать пригляд за хозяйством, но есть во взгляде то, что отравляет этот день — я не смог привезти домой Ураза. Ничего, София умная, она поймет.

— Сейчас, погоди немного, — отпустив супругу, я обвел взглядом собравшийся народ и повысил голос. — Здравия вам, братцы и сестрицы! Вижу — и без меня крепко Мытищи стоят!

— Многие лета! — ответила разноголосица.

Взяв Андрюшку за руку, другой я взял ладошку Софии:

— Идем.

И мы пошли по коридору дружинников. Ладонь Софии немного подрагивала — волнуется, хочет задать мне миллион вопросов, но на лице спокойная уверенность хозяйки.

Терем за время моего отсутствия совсем не изменился, потому что идеал вообще меняется с трудом. Шагнув через порог и вдохнув любимый запах дома, я зажмурился и улыбнулся.

— Почему ты не велел Уразу вернуться с тобой? — круто обломала момент София.

Андрюшка на смену ее тона отреагировал опасливым взглядом. Настенька наклонилась через мамину руку, потянувшись к полу:

— Пути!

Пока супруга ставила дочь на ножки, я начал отвечать:

— «Велеть» я мог, но не захотел. В ситуации, когда на одной чаше весов воля важного для меня человека, а на другой — его ко мне ненависть, я выберу волю. Нормальную войну Ураз уже видел, супротив латников дрался. Голытьба на Киевщене для него не враг, и голову свою он сбережет.

— «Важный», как же! — фыркнула София. — Да ты только рад от него избавиться!

Ответ супруги вызвал у меня крайнюю степень удивления. Подняв брови, я молча посмотрел на нее. Почувствовав неладное, Андрюшка спрятался за маму. Настеньке было все равно — дочка пошлепала вперед по коридору. А ведь это первые ее шаги, которые я вижу. Большое, блин, спасибо Государю и многие ему лета за то, что я пропустил по-настоящему первые шаги.

София смотрела на меня с вызовом и упреком:

— Почему ты молчишь?

— Потому что твои слова полны гнева и беспокойства за сына, который стал взрослым и может сам выбрать свой путь. Ты злишься не на меня, а на это.

— Узнаю своего любимого мужа, — ухмыльнулась София.

Какая же она красивая.

— Самый мудрый, всех видит насквозь, и всегда знает, как лучше! — добавила она.

— Так все и есть, — спокойно кивнул я и наклонился к опасливо глядящему на меня сыну. — Мама сейчас расстроена и ругается, но все равно любит нас.

Пожевав губами, София уже не так уверенно продолжила:

— Ты всегда ненавидел Ураза.

— Поэтому и фамилию ему дал свою. Поэтому и таскал его за собой, — выпрямился я. — Поэтому учил его всему, что знаю. Поэтому ни разу, ни словом, ни делом, не позволил себе его обидеть. От одной лишь лютой ненависти.

Поняв, что поругаться как следует не получится, София топнула ножкой:

— Видеть тебя не желаю! — и пошла по коридору вглубь терема, уводя оглядывающегося Андрюшку с собой.

— Государь Ураза на Чернигов воеводой ставит, — сказал я ей вслед.

Замерев, София медленно обернулась:

— Что?

— В письме писал. Назначение уже оформлено. Ураз — полноправный воевода важного города, и нам остается лишь надеяться, что он запомнил и применить хоть что-то из того, чему я его учил, — объяснил я.

— Покажи! — протянула руку София.

— Нечего, — признался я. — В гневе письмо на мелкие клочки порвал.

— Ты — в гневе? — опешила она.

— А я что, не человек? — парировал я.

Тряхнув головой, она вернулась к важному:

— Ты должен помочь ему!

— Уже, — кивнул я. — Из чистой ненависти отправил в Чернигов лучших своих людей, написал письма к тем моим, кто в Чернигове уже живет. Город сейчас — одна большая стройка, и строят его в основном мои структуры.

София закусила губу и отвела взгляд, устыдившись своих упреков.

До чего же хорошо дома! Уделив вечер семье, я с головой окунулся в дела. В первую очередь — поездка по Мытищам с сидящим передо мной на лошади Андрюшки. Ему это в новинку — не по Мытищам кататься, а с папой время проводить. Поначалу малыш стеснялся и побаивался, но уже к концу первого дня начал засыпать меня вопросами, улыбаться и вообще понимать, что у него есть отец. Хорошо — однажды вся отстроенная мной махина перейдет в руки Андрея, и его нужно воспитывать правильно. Не панацея — я вложил в Ураза столько, сколько мог, но он все равно выбрал собственный путь. Над завещанием думать придется — он там одним из основных наследников значился, а теперь у него большая должность, большой город и большие потоки всего подряд. Пока решил отписать ему то, что в том регионе есть — торговая контора, логистическая контора и прочее.

На письма — мои и Софии — Ураз отвечает регулярно и объемно. Почерк похож, но я же вижу — писарь работал. Это нормально для статуса воеводы. По делу Ураз пишет мало, а я пытаюсь избегать прямых советов по управлению. Их я направляю тамошним дьякам — воевода рулит в основном контингентом и обеспечивает монополию на насилие, а под этим — колоссальная работа по отстройке города. В районе Чернигова бунтовщиков передавили быстро — их там было мало, потому что из города разве что доски строительные спереть можно, а этого добра везде навалом.

Киевщина бурлит, бунтовщиков гоняют в хвост и гриву, часть сложила оружие от одной только вести о победе Государя над Жигмондом, но когда кровь пролилась, а маховик насилия набрал обороты, быстро его остановить невозможно. Сам Царь нынче в Киеве живет, и оттуда мне письма пишет. Его и его дружину, разумеется, город встречал с цветами, и от этого массовые репрессии проводить было как-то неловко. Пришлось ограничиться парой «падших» епископов и бывшими киевскими воеводами — теми, кто посмел выжить вместо того, чтобы героически умереть в попытке подавить бунт.

Ох и длинные письма Иван Васильевич пишет — их даже прочитать-то сложно из-за общего дефицита времени, а уж отвечать… Но отвечаю — куда денешься? И пишет, зараза, столько, что гонцы через день в Мытищи приезжают. Пришлось завести специальную тетрадь для учета — когда и о чем изволили писать Иван свет Васильевич.

Мытищи не больно-то изменились, но к старым «энергетическим ядрам», запитанным от реки, добавилось несколько паровых двигателей. Тарахтят, воняют, регулярно ломаются, но паровые молоты и лесопилка большую часть времени работают отлично. И я успел на испытания опытного пароходика — третьей его версии, потому что две первые успели взорваться в мое отсутствие. Без фатальных жертв, но у Евгения Андреевича, бывшего кузнеца и актуального работника «КБ Паровик», теперь вместо левой руки слуга Петр.

Испытания можно было провести и чуть раньше согласованной мной даты восьмого сентября, но я решил приурочить их к Рождеству Пресвятой Богородицы. Можно было бы и к Новому году, который по-прежнему первого сентября, но я решил, что Богородица будет лучше.

Ради такого дела из Москвы в гости нагрянул Данила Романович. Он бы и раньше приехал, чисто меня повидать да из первых уст о походе на Речь Посполитую послушать, но дела не пускали. Я был Дворецкому рад, и с грустью отметил, насколько Данила исхудал, растерял половину седых волос и покрылся морщинами. Невольно думаю о том, что хорошо, что он приехал — может последний раз видимся, упаси-Господи.

Сам Данила, похоже, думает о том же, поэтому весь вчерашний вечер, пока мы ходили в баню и обильно ужинали, предавался рефлексии:

— Тогда, когда супротив Орды на стенах монастырских стояли, я уж прощаться начал, — признался он в том, что я понял еще тогда. — Короток путь твой казался, да и мой не шибко длиннее, но не знал тогда, что путь сей мы только начинали.

— А я говорил, — улыбнулся я.

— Ты, Гелий, чего только наговорить не успел, — отшутился Данила. — И — сразу скажу — кругом прав оказался. Погоди нос-то задирать, подумаем давай сперва. Враги у Руси ранее были понятные — степняки, поляки да литовцы. Теперь — вон, Киевщина на дыбы поднялась. Европа к сече готовится — сразу вся, от Франции и до границ наших. На Юге — персы Оттоманщину доедают, а как доедят, одному лишь Господу ведомо, куда пойдут.