Боевой клич нашел отклик в каждом сердце, и на всю округу разнесся устремившийся в небо рёв сотни глоток:

— ГО-О-ОЙДА-А-А!!!

Ворота наглухо забиты толстенными засовами. Люди относительно ровной цепью выстроились по боевому помосту под прикрытием частокола и щитов. Татары в массе своей выстроились почему-то не около лишенного вала и рва сегмента, а у южных ворот. Отдельная татарва, впрочем, активно рыскает по округе, навроде как рекогносцировку проводит. Посад к этому моменту «вымер» — люди с тем, что смогли унести и увезти скрылись в монастыре.

Почти весь крупный скот вывели, и даже успели пригнать стадо посадских коров, которое паслось на луге за ближайшей рощицей. Свиней пришлось бросить на произвол судьбы — степняки, что перед нами, не мусульмане, а язычники, не побрезгуют, а что не съедят, то пустят под нож чисто от злобы. Сейчас в посаде копается десятка четыре кочевников — брать там особо нечего, так, чисто из рачительности ценности ищут, основная цель-то поместье, а время работает против пришлых.

Пожаров, к счастью, пока не видно, и дай Бог, чтобы кочевники, когда получат по сусалам, не отыгрались на посаде. Нетронуты пока и поля — гнать по ним конницу вместо дорог такое себе, получается либо медленно, либо кони копыта переломают. Отдельный для такого приказ нужен, и не факт, что он последует — время, опять-таки, работает на нас: гонцы от нас с монастырем давным-давно ускакали «куда следует», а в последнем еще и специальный сигнальный огонь запалили, чернющий столб дыма от которого хорошо виден на многие версты.

Степняков, без учета тех, что грабят посад, двести семьдесят три плюс-минус пяток — мельтешат проклятые, маневрируют, совсем уж точно сосчитать не выходит, но нам оно и не надо. Стенобитных орудий у них нет, но имеются лестницы, изготовленные из веревок и срубленных в ближайшем лесу жердей да веток. Имеется и таран — здоровенное бревно, и кончик его высокотехнологично обит железом. Даже без катапульт, пушек и прочего добра — большая, опасная сила.

Класть голову в штурме во благо упрощения дележа награбленного уцелевшими подельниками никому не надо, но смерти степняки не боятся — такая вера, такая культура, такое бытие. Кроме того, там, в степях, остались их семьи, и если мужская его часть покроет себя позором трусости, семье придется туго. Сказывается и количество — чем больше войско, тем меньше шансов умереть для конкретного его представителя, что выливается в «бонус к морали».

Короче — штурма не избежать, и пушку нашу мы заряжали не зря.

От осной массы степняков отделилось троя. В отличие от бомжеватых подельников, эти красовались кольчугами, стальными шеломами, а на «центровом», который еще и на голову выше других и шире в плечах, так и вообще нормальный латный доспех.

— Переговоры? — уточнил я у стоящих рядом со мной на площадке правой башни ворот Тимофея, Дмитрия и Василия — последний является десятником монастырских воинов, и прибыл к нам командовать своим десятком.

Не бросил батюшка игумен нас в беде, прислал десяток как только стало ясно, что на монастырские стены татарва даже не смотрит, а значит и взять пытаться не станет. Десять умелых воинов — это немало, и еще столько же освободили часть наших воинов от обязанности охранять «коридор» между поместьем и монастырем. Ежели прижмет, пришлют еще десяток. Хорошо помогли в общем, и я этого не забуду.

— Поговорить хотят, — подтвердил Дмитрий.

Тимофей потянулся за луком:

— Мож подстрелить?

Посмеялись, понимая, что это — не вариант.

— Ух и замаемся мы такую толпу хоронить! — громко выдал я классическое в таких случаях, усилив веселье.

Настолько громко, что приблизившаяся степная тройка даже если не поняла слов, смех десятков защитников услышала точно — такая вот у нас боевой дух, лучше одумайтесь да пойдите поищите добычу полегче. Нет? Ну конечно нет.

— Аслан-мурза с главный говорить хочет, — с совершенно классическим акцентом носителя языка из тюркской группы заявил степняк слева от главаря на русском языке.

«Ларису Ивановну хочу» — повеселила меня всплывшая в голове цитата, но веселье это поверхностное: в глубине души мне очень страшно, и повторение в голове всем известных истин о том, что при штурме крепости нападающим нужно чуть ли не десятикратное преимущество — здесь всего-то в три раза! — как-то не шибко помогают.

Я сделал шаг вперед, явив свое закованное в доспех тело в бойнице:

— Чего тебе, гость незваный?

— Выслушай слова Аслан-мурзы! — представил лидера степняк справа.

Далее заговорил сам Аслан, и его умение говорить по-русски было сильно лучше:

— Зачем губить людей своих? Стены твои крепки, да не всюду. Воины твои старые, да зеленые, — сделав паузу, он демонстративно окинул взглядом моих людей.

Нормальные мужики молодых и средних лет, старики сорокалетние в основном на руководящих должностях. Врет, собака степная, и не краснеет.

— Давай сто коней, все оружие свое да серебро, и обещаю — уйдем мы. Люди твои живы останутся. Откупись, боярин — тебе дешевле выйдет, а то силой возьмём. Тогда пощады не жди: сами здесь поляжете, а уцелевших на рынки невольничьи угоним!

Пока вожак говорил, его подельники помогали психологически давить, целясь в меня из луков. Пофигу — больше ста метров, тут только случайно попасть можно, а я еще и в латах, и на три четверти прикрыт бревнами. Нормально на самом деле — понтуются степняки, а работает понт на меня, давая возможность позвенеть яйцами перед подчиненными: смотрите, как стоял в полный рост, так и стою.

Можно было бы ответить дипломатично, красиво и высокопарно, но разве вот это чмо, командующее нищей разбойничьей ватагой, является достойным политическим субъектом?

— Дешевка! — надменно заявил я. — Низко летаешь, привык крестьян нищих грабить, и даже алчность твоя от нищеты головы поднять не может. Сто коней? Ха! Столько мой землекоп за пять лет работы купить может!

Мои люди уже давно ощущают себя очень на общем фоне успешными, что в эти времена и в этом социуме неизбежно заставляет смотреть на «нищебродов» как на то самое, и поэтому издевательски заржали.

— Думал — воины нас воевать идут, а не голытьба! — продолжил я. — Окажи милость, Асланка, — снабдил слова мощной оплеухой, обратившись к «мурзе» уменьшительно-ласкательно, как к холопу. — Утопись в ближайшей яме срамной, там тебе и место!

— Как ты сметь так говорить с самим Аслан-мурза! — завизжал степняк справа, пытаясь перекрыть гогот моих людей. — О его подвигах знает вся Великая Степь, под копытами его коня…

— Тимофей, стрельни-ка в этого громкодырого нищеброда! — скучающим тоном попросил я.

Телохранитель начал целиться, и Аслан-мурза, разочаровавшись в дипломатии, что-то прокаркал на своем языке, и троица отправилась восвояси.

— Ловко ты их, Гелий Далматович, — с улыбкой одобрил Дмитрий.

— Будут мне бесы голозадые условия ставить! — фыркнул я. — Готовимся к штурму.

В течение получаса воздух с обеих сторон стен гремел командами, топотом сапог и цоканьем копыт. Степняки, как и ожидалось, скопились у лишенного вала и рва сегмента. Далее нам довелось понаблюдать подготовку к атаке — татарва рассеянным конным строем принялась кружить на условно пригодном для эффективного огня из луков расстоянии, засыпая нас стрелами. Бревна частокола, бойницы и щиты помогли нам бескровно пережить «артподготовку». Особенно мне — меня щитами прикрывали даже с тех сторон, где не требовалось. И как бы ни хотелось мне для красного словца сказануть что-то в духе «стрелы превратили день в ночь», но ничего подобного и близко не было. Терпеть молча мы не собирались — в обратку тоже летели стрелы, но даже профессионалу на предельном расстоянии и в нервной обстановке сложно попасть в движущегося конника, но силуэт у него получается солидный, и в круп одной из лошадок воткнулась стрела.

Лошадке неприятно, но не более — большая зверюшка. Под «подавляющим огнем» подельников десяток степняков с арканами в руках попытались приблизиться к частоколу, чтобы накинуть на него веревки и попытаться опрокинуть. Дождавшись, пока эти убогие замедлятся для бросков и скучкуются, я скомандовал: