— За что пьешь? — унтер-офицер Удет заглянул к ней, сверкая ошалевшими глазами.

Еще совсем молодой парень. Сегодня он вернулся из полета с перебитым крылом. В прямом смысле перебитом, пулеметной пулей. Оно не отвалилось только по какой-то прихоти судьбы, и напарник Удета удерживал его почти час заледеневшими пальцами, ну а сам Эрнст даже в таком виде сумел довести самолет до аэродрома, умудрившись не сильно приложить его при посадке.

Храбрые, немного безумные и очень талантливые ребята. Раньше Корона этого не замечала: почти год жила только воспоминаниями и сожалениями о старой жизни, но потом встретила Немца. И все сломалось. Его рассказ про Старика, который не сдался что в том мире, что в этом, что-то разбудил в ней. Стало обидно. Почему тот, потеряв зря половину жизни, продолжает на что-то рассчитывать, а она опустила руки? Она что, хуже? Нет!

Апатия сменилась злостью, потом давно забытым ехидством, а дальше… Она отпустила Немца, высадив его в лесу где-то за линией фронта. Кого-то после такого могли и под суд отдать, но ее репутация была идеальной. Девушка просто сказала, что безумный русский выпрыгнул в полете, и вопрос был закрыт. Для других, но не для нее.

— За что я пью? — она переспросила с улыбкой, правда, та вышла немного кривой. — Я пью за то, что я все еще человек.

Для кого-то это был бы глупый и бессмысленный тост, но не для нее. Той, кто снова начал чувствовать. Не так, как раньше — например, сегодня она снова летала и снова без сомнения стреляла по врагам — но что-то точно изменилось. Что-то погибшее в день переноса в этот мир, снова вернулось. Чтобы потерять себя, ей хватило всего суток, а чтобы восстановить хотя бы часть… Ушел год. Но это же только начало?

— Хороший тост, — Удет мог бы уже уйти, но он явился сюда не с пустыми руками. И, кажется, понял ее по-своему. — Когда весь мир начинает состоять из подделок, хочется хоть чего-то настоящего.

— Ты о чем?

— Да вот, морковный торт, — непонятно ответил он, вытащив из-за спины тарелку с лакомством.

— Не понимаю.

— Ну, из-за блокады же в Германию шоколад не возят. В четырнадцатом году шведы помогали, но в этом их французы за горло взяли, и вот… Люди выкручиваются как могут. Цикорий вместо кофе, морковь вместо шоколада. Еще картошка, говорят, померзла: будут всех кормить брюквой.

Корона усмехнулась. Цикорий, брюква, морковный торт — ей казалось, что это слова совсем из других эпох, других ситуаций, а оказывается… Все родилось гораздо раньше, в одно время. И почему еще вчера ей это было совсем не интересно?

— Кстати, — Удет, обрадовавшись, что его еще не прогоняют, продолжил болтать. — Приходили из штаба, предупреждали, что будет больше вылетов.

— Почему?

— Так взяли Ковно. Теперь будем прорываться дальше. Тылы, как обычно, отстанут и… Если пропустить невовремя удар, русские могут Эйхгорна и окружить. Поэтому вам и приказали: лишить их воздуха.

Удет говорил «вам», потому что сам летал на разведчике. На всех новых «Фоккеров» еще не хватало, но Корона не сомневалась, что им достаточно и того, что есть. У русских просто нет ничего, что могло бы их остановить… Внутри что-то шевельнулось: сегодня опять же впервые за год она сказала «у русских», не «у врага».

Неправильно это. Надо брать себя в руки!

Она собралась, но вместо этого почему-то представила, что скоро сможет встретиться в бою с еще одним знакомым. Или уже встречалась. Сбежавшие от них вчера русские разведчики откуда-то знали, чего стоит бояться, а это значило, что Старик был где-то рядом. Точно был. И тут же следующая мысль: а пощадит она его, если встретит, как пощадила Немца?

Взгляд остановился на бокале, который она выпила за человечность, и… Не пощадит. Все-таки одно дело отпустить пленника, и совсем другое дело — бой. В бою проснувшиеся у нее в этом времени инстинкты и жажда крови не знали пощады.

— Или тебе в очередной раз повезет? — Корона облизала пересохшие от алкоголя губы.

— Что? — Удет ошалело завращал глазами. Кажется, она только что заговорила на русском.

— Я говорю, оставь меня. Как ты сам сказал, завтра много дел.

— Точно!

Эрнст быстро закивал и поспешил выскочить из ее дома. Корона долго смотрела ему вслед, а потом отставила так и не добитый бокал. Пока рано.

[1] Примерно тонна.

Стою, кручу головой. Сегодня в кают-компании людно. Ткачев собрал на инструктаж всех пилотов, а также знакомых и незнакомых мне офицеров-наблюдателей.

— Господа, — начал он неофициально. — Как вы знаете, враг идет вперед, полки 10-й армии уже выдвигаются им навстречу, скорее всего, генерал Радкевич будет вынужден выстраивать оборону по линии Вильно — Лида, однако… Вы все также знаете, в обороне нам германца не сдержать. Либо будем бить в ответ, заставляя его плевать кровью, либо, рано или поздно, он все равно нащупает слабое место и прорвется.

— Кто взял Ковно? — подал голос граф Орлов. Кажется, только он и мог вот так прервать своего непосредственного командира.

— Четыре дивизии генерал-лейтенанта Карла Лицманна. Именно их силы прорвали оборону крепости, открыв дорогу всей 10-й армии.

— И где теперь ожидают основной удар?

— Дальше на севере. Как германцы растягивали фронт во Франции в 1914-м, так, скорее всего, будут действовать и сейчас. Ударят на Укмерге, потом Шяуляй, это позволит им соединиться с 8-й армией фон Белова в Курляндии. А также отрежет нас от железной дороги Вильно — Рига, что даже без сражений ухудшит положение всего Западного фронта.

Я бросил взгляд на карту, рядом с которой выступал Ткачев, и его слова звучали логично. Растягивать фронт, отрезать побережье, однако… Я-то помнил, что дальше немцы продолжат действовать с размахом и ударят сразу в глубину наших позиций.

— Прошу прощения, — подал я голос. — А почему вы не рассматриваете вариант наступления немцев сразу на Вильно?

В мою сторону начали оборачиваться. При этом все незнакомые мне люди смотрели прежде всего на погоны и почти сразу теряли интерес.

— Для начала, — Ткачев в отличие от них только покачал головой, — не мне рассматривать, где и как ждать германцев. А во-вторых, мы авиация: наша задача не гадать, а узнать, что точно творится на земле, и вовремя об этом доложить. Понятно?

— Так точно, — кивнул я.

— Поэтому, — Ткачев продолжил, — на ближайшие две недели мы переходим на ежедневные вылеты. 19-я и 20-я эскадрильи будут работать из Вильно по северному направлению. Мы же с учетом вашего уникального опыта получили разрешение действовать по более широкому фронту. В том числе будем отслеживать передвижения на стыке с 12-й армией, которая как раз перебрасывается из Польши на север.

Значит, в основном южное направление, где не должно ничего случиться… И опять я мог бы что-то подсказать, помочь угадать место удара, но пока я никто, и звать меня никак — даже Ткачев не станет слушать мои советы. Что уж говорить про кого-то выше.

— Кстати, а какой такой у нас уникальный опыт? — тихо спросил я замершего рядом Микаелянца.

— Ну, как? — тот ответил немного грустно. — Мы единственные, кто встретил на фронте новые аэропланы Германии и не понес при этом потери.

Я сглотнул.

— Задача перед нами стоит важная. От нас ждут успеха не меньшего, чем от морской авиации, которая успела предупредить о Рижской операции германского флота.

Офицеры закивали, соглашаясь со словами есаула.

— Но что мы сможем сделать с «Фоккерами»? — а вот Гусев не поддался красоте момента. — Уйти — мы ушли, но вот как прорваться через них, если они раз за разом будут нас встречать?

Кажется, он уже отошел от ранения, даже стоял, но память о том, на что способны новые германские самолеты оказалась еще свежа.

— Как-то точно можно, — сразу же возразил ему Божич. — Вон, Крылов с Мамаевым сумели. Значит, есть способ.

И снова в мою сторону начали поворачиваться головы. Снова взгляды скользнули по погонам, но теперь это никого не остановило. А может, я уже и начинаю становиться кем-то? Для советов, конечно, еще время не пришло, но сама тенденция…