— Докторов наших туда ж, — шепнул я Гришке.

За нашими спинами началась суета: команду передавали по цепочке, и осядет она за городскими стенами, в обозе, чтобы вернуться едой, водой и заботой. Перепуганным, потерявшим все людям это сейчас нужнее всего.

В руки Государя тем временем сунули бурдюк и кусок сыра.

— Устал ты, батюшка, — подошел Иван Васильевич к протопопу. — Попей вот, зажуй, — вручил оба предмета.

— Спасибо, Государь, — устало поклонился Иоанн и приложился к бурдюку.

Такие люди, когда вокруг старики, женщины и дети, сами пьют и едят в последнюю очередь. Допив, он откусил маленький кусочек сыру, аккуратно, волей смиряя голод, прожевал.

— Скажи, батюшка — как все было? — спросил Иван Васильевич.

За спиной стало слышно скрипы телег и фырканье лошадок. Хорошо звери смерть и пламя чувствуют. Под нами-то лошадки боевые, привыкшие и выученные, а в обозе — обыкновенные.

— По утру Сигизмунд пришел. Воины да люд черниговский на стены вышли, чтоб осаду держать покуда ты, Государь, не придешь. Ничего поляки не предлагали, ничего не спрашивали. Посад разоряли да копались вдалеке. Так, что из пушек не достать. Потом ночь наступила. Когда полыхнуло впервые, вон там, — он устало махнул рукой на Юг. — Никто и не понял ничего. Тушить стали…

Я зажмурился, всеми силами пытаясь прогнать чувство вины. Не я Чернигов жег, а Сигизмунд! Огонь мой — всего лишь инструмент!

— … А толку нету. Чудно́ — воду льешь, а пламени хоть бы что. Песок да землю сыплешь, и только хуже становится. Будто Огонь Греческий.

Образованный ты, батюшка, и правильно все понял.

— Потом уж заметили, что с неба горшки летят. Поняли люди, что толку тушить нету, и себя потеряли.

Я зажмурился еще сильнее, проклиная богатое воображение, рисующее ночь, пламя и панику. Слух машинально отметил миновавший меня торопливый топот и скрип открывшейся двери храма. «Гуманитарная помощь» прибыла.

— Кто в храмы побежал, кто — из города. Не знаю судьбы тех, кто сбежать пытался, но видел, как люд посадский что степняки арканами ловили, вязали да с собою увели. Мужиков да баб молодых, а иных… — батюшка перекрестился, и мы перекрестились вместе с ним.

Открыв глаза, я увидел сжатые до белизны на костяшках руки Государя. Голос его при этом звучал поразительно спокойно:

— Веди.

Протопоп повел Государя в открытые двери храма, и я пошел следом. Может помогу чем.

В детинце Чернигова воняло гарью, и причина совсем не в отсутствии новых печек. Будь моя воля, я бы остановился на ночлег в поле, но Иван Васильевич из упрямства и политико-символической целесообразности решил ночевать здесь.

Атмосфера удручающая: центр города выдержал пламя, но это дорого ему стоило. Потемневшая от жара и копоти известка полопалась, но не осыпалась. Деревянные надстройки, галереи, кровли — все превратилось в валяющиеся под ногами обугленные балки и уголь. Ступать нужно было осторожно — под углем и золой прятались железные скобы и гвозди. Как и по всему Чернигову, каменный храм спас кусочек своей паствы.

Но не только он — когда в детинец мощной рекой хлынули Государевы инженерные войска, принявшись разбирать завалы, из подвалов и погребов вытащили десятки черных от копоти и пережитого людей. То же самое происходило по всему городу — здесь уже помогала вся армия, потому что сердце людское — не камень, и сотворенный Сигизмундом ад больно ударил даже по много пережившим людей. Одно дело — когда в Астрахани, для устрашения и назидания…

Твою мать, да не моя это вина!

Зажмурившись, я потер щеки ладонями, встряхнулся и вошел в княжескую горницу, сгоревшую крышу которой успели заменить натянутой изнутри тканью шатров. Преобразили Государевы слуги и остальное, нашлепав на закопченные стены и очищенный от углей пол ковров и заменив мебель на «походную».

На лавке у левой стены сидел укутанный в одеяло мужик лет сорока с мокрой русой бородой и волосами. Их отмыли, но лицо не получилось — на щеках и лбу следы копоти. Пустой взгляд направлен в ковер на противоположной стене — тяжело пришлось боярину Федору Михайловичу, которого спасла подклеть. Спасла, но не без цены — очень много страха пережил, и даже с молитвой это не проходит бесследно.

Там же, слева, на другой лавке расселись понурые — а как в сожженном дотла городе радоваться? — Захарьины-Юрьевы и Курбский. Напротив — тихо шепчущий молитву Сильвестр и Иван Михайлович Висковатый. Полный набор «полевого политико-дипломатического штаба» за минусом оставшегося в Москве «на делах» Адашева. Получается, я пришел предпоследним.

— Садись к нам, Гелий Далматович, — заметил меня Висковатый.

Любит меня глава Посольского приказа, ценит за глобальное видение исторического процесса и знания обо многих народах Земли. Поверхностные, но у него и таких раньше не было. Ну а мне Иван Михайлович просто симпатичен.

Местничество в такой ситуации и таком составе теряет силу, поэтому я подошел к правой лавке и остановился около Сильвестра, с поклоном попросив:

— Благослови, батюшка.

Дополнение к благословению Силуанову не помешает — очень на душе сейчас тяжко.

Новость о том, что Сигизмунд после своего ублюдочного поступка не уплыл в Киев по Днепру, а встал лагерем под Любечем, прибыла к нам четыре часа назад. Сейчас уже вечер, солнышко вот-вот начнет опускаться за горизонт, и час назад прибыл гонец от Сигизмунда, послушать которого мы сейчас и собрались.

— Государь далее идти хочет, — шепнул мне Висковатый.

Не про битву грядущую и не про Киев слова сии, и больше всего мне сейчас хочется иронично всплеснуть руками «Ну еще бы он не хотел!».

— Государь наш хорошо знает, куда повернуть силу, — вздохнул я вместо этого. — Крепко укреплением Руси и выгрызанием достойного для нее места в большом мире озабочен.

Висковатому хватило этого завуалированного «попробую с ним поговорить». Хорошо понимает Иван Михайлович, с какими врагами придется столкнуться, если «настоящая» Европа поймет, что удобная польско-литовская прослойка более не ограждает их от подозрительно быстро набравшей силу Руси — непреодолимую регионально, никчемную абсолютно.

Царь вошел почти сразу после моего ответа Висковатому. На лице его лежала глубокая тень, и я знаю, что он даже сейчас, про себя, молится о милости к душам сгоревших людей. Людей, которых уже считал своими. Вот для него точно Астрахань «совсем другое». Здесь — не «сжег врагов и их семьи в назидание». Здесь — «враг сжег тех, кого мне самим Господом доверено защищать».

Не заметив наших поклонов, Царь в покрытых копотью сапогах широким шагом добрался до трона и коротко велел слугам:

— Ведите поляка.

Гонца в самом деле по плану должны «вести». Вести через выжженный город мимо разгребаемых завалов и спасенных из-под них мертвых и едва живых людей. Через превращенный в пункт сбора и оказания первой помощи двор детинца. Через его воняющие гарью коридоры. Государь хотел показать «поляку» и через него Сигизмунду, что сжечь Чернигов можно, но невозможно помешать Руси установить здесь порядок.

Красиво, в вишнево-золотые цвета одетый гонец в плаще и шапке с пером не удостоился формального представления: дружина из сопровождения просто открыла дверь и буркнула «туды иди». На высоту гордо задранного подбородка и отказывающиеся смотреть на окружающую его реальность глаза это, разумеется, совсем не повлияло. Сократив свою часть дипломатического регламента, гонец отвесил Государю земной поклон, получил в ответ сухое…

— Говори, добрый молодец.

…И взялся за работу:

— От имени короля Речи Посполитой, короля польского и великого князя литовского Сигизмунда передаю слово его королевской милости, — сообщил он профессионально-пафосным тоном и заявил. — Король не желает более жечь города!

Ковры и ткань на потолке впитали голос гонца без остатка, но последняя его фраза болезненным эхом царапнула по самой душе. Гуманист у нас Сигизмунд, «более жечь» не желает. Уверен — не ложь сие, просто дело тут не в желании-не желании, а в политической целесообразности. Один Чернигов в качестве акции устрашения экзистенциального врага шляхта поймет, а на втором сожженном городе невольно задумается — «а не мои ли владения Его Величество сжечь изволят в следующий раз?».