— И все? — выдохнул Марков.

Орлов не ответил, просто продолжил:

— Дирижабли в момент атаки ниже двух верст не летают. Наоборот, стараются держаться еще выше. Так что, даже если в нужном секторе будут орудия и если у них окажется толковый командир, шансы попасть не так уж высоки. А даже если попадут одним-другим случайным осколком или пулей, то большому дирижаблю это все равно, что слону дробина. Полетит дальше и даже не заметит. Перед войной испытания проводили, так несколько полных пулеметных обойм в них выпускали, а они только высоту теряли немного, и все.

— А самолеты? — напомнил я.

— Самолеты? — горько усмехнулся Орлов. — Нас в тот раз подняли в небо. Все шесть машин крепостного авиаотряда, вот только… Сколько нужно времени, чтобы аэроплан взлетел? Вытащить, залить бензин, масло, поставить на взлетную, просто мне добежать?

— Неужели дежурных самолетов не было?

— Дежурных? — Орлов на мгновение задумался. — Не было дежурных, а даже если бы и были… Подготовка — это еще не все. Мы вот успели взлететь, но… Чтобы подняться на две версты, «Морану» нужно 15 минут. «Ньюпору» не меньше. И все это время нужно следить за тенью дирижабля. Выпустят его хоть на мгновение из луча прожектора, и ты его моментально теряешь из виду. А даже если нет, там еще на такой высоте всюду облака — сориентироваться почти невозможно. Мы тогда час кружили, а врага так и не нашли, а он… Поджег склады, несколько домов, а еще поручик Наумов не удержал самолет при посадке в темноте и разбился. Так что опасные машины эти дирижабли. Очень опасные, и только полный глупец станет их недооценивать.

Звучало так, будто граф сражался со мной в каком-то необъявленном споре, но… Мне на самом деле было интересно узнать его историю, услышать впечатления того, кто лично видел боевые дирижабли в деле.

— Спасибо, — поблагодарил я, и Орлов дернулся, словно получив удар. — После такого… У меня стало еще больше причин разобраться со своим самолетом и подготовить его к встрече с подобными противниками.

Я дошел до выхода, и мне уже никто ничего не сказал и не остановил. О завтрашнем вылете тоже не предупредили — впрочем, с учетом задания Ткачева, они на меня и не рассчитывали… Я закрыл за собой дверь и огляделся. Вечерело. Мимо проходил дежурный взвод пехоты из охраны лагеря: судя по разговорам, идут сменять секреты и посты где-то в паре километров к западу.

Возле канцелярии, кухни и складов, что ютились в сараях, похожих на тот, из которого я только что вышел, тоже было людно. У всех были дела, все чем-то занимались, кроме… Пилотов и следующих их примеру механиков. Прямо навстречу идущим на ночной пост солдатам прошла группа из десятка мастеров и помощников. Зеленые гимнастерки и петлицы с крылатым пропеллером не оставляли в этом никаких сомнений.

— Кто старший? — я сделал шаг им навстречу.

— Ефрейтор Кузин, — прищурившись, мне довольно дерзко ответил крупный мужик с кустистыми черными бровями.

И его можно понять. С одной стороны, я пилот, но с другой — меня еще даже рядовым не приняли, а он, хоть и всего лишь шажочек по служебной лестнице, но сделал.

— Ефрейтор Кузин, доложите, что сейчас с работами на аэродроме.

Тот замялся, но, учитывая, что его лично никто ни в чем не обвинял, решил ответить.

— Работы закончены. Аэропланы 19-го и 20-го авиаотрядов упакованы в ящики и подготовлены к транспортировке в Вильно и Ригу.

Ну да, я же слышал, что отряды Ткачева и Казакова будут туда перебираться.

— А что по нашему 21-му?

— Ничего срочного нет. Проверку будем делать уже перед вылетом, все по наставлениям из отдела воздушного флота.

Еще одна галочка: уставов в авиации пока еще нет.

— Свободны, — я опять же не мог командовать механиками, но пока никто не имел ничего против этих приказов, то и спорить было некому.

Было немного странно, что столько ценных — без капли иронии — специалистов предоставлены сами себе и просто прожигают время. Что пилоты, что механики. И, с одной стороны, все вроде бы объяснялось самым простым и очевидным способом — нехваткой самолетов — но все равно даже смотреть на это было как-то непривычно. После суточных смен в морге — даже неуютно.

К счастью, есть тут и другие люди. Те, с кем мы на одной волне. Пройдя мимо горы ящиков — видимо, с теми самыми самолетами — оставленных прямо под открытым небом, я повернул в сторону взлетной полосы и уже скоро оказался перед четвертым ангаром. Двери приоткрыты, внутри горит тусклый свет — так знакомо. Или… На мгновение мелькнула осторожная мысль — а вдруг туда кто-то посторонний забрался. Но нет.

Изнутри раздался грохот, потом тихий мат дорвавшегося до настоящего дела студента. Я улыбнулся.

— Поммех Лукьянов, и кто вам разрешил начинать без меня? — я раскрыл дверь и шагнул внутрь.

Взгляд сразу же зацепился за снятые с «Десятки» детали. Лукьянов уже успел ослабить расчалки, вытащил передний лонжерон и несколько нервюр, которые крепились как раз напротив наших предкрылков. При этом, если короткие детали выглядели нетронутыми, то вот длинная была вся исчеркана карандашом. Сердце забилось быстрее. Если есть пометки, значит, что-то Лукьянов уже проверил. Причем не раз…

— Что-то нашел? — я смотрел на всклокоченного поммеха и ждал ответа.

— Ну⁈ — окрикнул я Лукьянова, когда тот замешкался. — Выдержали? Не выдержали? Говори.

— Есть… Вернее, лонжерон выдержал.

— Нервюры?

— Тоже выдержали.

— Тогда что?

— На вид все целое. Если бы осматривали в сборе, то комар носа бы не подточил, но когда сняли… Я замерил упругость лонжерона, и он стал ходить немного больше, чем должен.

— А он из тех запасов, что ты готовил сам, — понял я. — Значит, это деформация из-за одного моего полета?

— В идеале бы еще раз подняться в воздух, подтвердить. Но похоже, — Лукьянов бросил на меня умоляющий взгляд. — Мы ведь сумеем что-то сделать? Это можно исправить?

Кажется, эта наша совместная доработка оказалась для него даже важнее, чем для меня самого. Упущенная победа — это всегда больно. А уж для молодого механика, у которого их вряд ли было много, вдвойне обиднее.

— Будем думать, — пообещал я. — Все снимем, все перепроверим, но на первый взгляд… Ничего нерешаемого тут нет.

— И что можно сделать? — заинтересовался Лукьянов. — Мне в голову приходит только та же косынка. Сделать планки из ореха. Сантиметров пять шириной и длиной метр-полтора — закрепим болтами, и по идее этого хватит.

— За сколько успеешь? — сразу уточнил я.

— Сделаю за ночь, но если вы захотите лететь с остальными, то не выйдет. Лак к утру еще не схватится. Ткань ведь тоже придется менять.

Кажется, про секретность тут все-таки не слышали. Подумал об этом и вспомнил про ротмистра Котика — еще же и к нему идти.

— Сделаем, как сделаем, — решил я. — А еще, если мы все равно будем над этим работать, как ты смотришь на то, чтобы в целом доработать жесткость наших крыльев?

— А как?

— Ну смотри, у нас они состоят из одной плоскости, — я изобразил рукой волну. — Значит, решений видно сразу два. Первое: эту плоскость укрепить — как, например, ты это предложил с косынкой. Второе: превратить плоскость в объем.

— Подождите, что вы имеете в виду? — глаза Лукьянова загорелись. А некоторые говорят, что студент — не диагноз.

— Действительно? — в дверях замерла фигура корнета Маркова.

Похоже, тот все-таки сообразил, что вечер с самолетом — это интереснее, чем вечер без самолета, и тоже решил прогуляться. Прогнать? Или пусть помогает?

— Если вы работать, — решил я, — то проходите и готовьтесь напрягать мозги и руки. Если нет, то лучше не мешайте.

— Я работать, — Марков поспешил проскользнуть внутрь. — Так что за методы укрепления лонжеронов? Вы говорите о них как о чем-то очевидном, но почему тогда другие до них еще не додумались? Граф Орлов вот считает, что вы много из себя строите, а из реальных дел — только разбитый аэроплан.