— Иван Андреевич, можно просто Иван, — я ответил на протянутую мне руку.

— Тогда и меня можно просто Саша, — подпоручик Мамаев улыбнулся еще шире, хотя, казалось бы, куда дальше… — Поможете погрузить пока штативы и вон те боксы? Только осторожнее, в них стеклянные пластины для съемки, не разбейте.

— Крылов, сразу скажу, — придержал меня граф. — Как изучите маршрут, сразу и взлетайте. До фронта можете идти на 400 саженях, потом постарайтесь подняться хотя бы до версты, лучше до полутора, насколько облака позволят. Если что заметите, дальше уже Мамаев будет командовать, чтобы у него снимки получились. Вопросы?

— Нет вопросов.

Я только головой покачал. Инструктаж вышел, конечно, сильно простой. Еще и лететь каждый собирался самостоятельно, даже не думая никого прикрывать — мне было много чего сказать на эту тему, но… Я еще и недели не пробыл в этом времени, но уже прекрасно понимал. Вылезу сейчас с какими-то чудесными идеями, слушать меня никто не будет, еще и потом именно так, как я предлагал, из принципа летать не станут.

Я проводил взглядом пилотов и их летнабов. Орлов шел, вскинув вперед подбородок и словно никого не замечая у себя на пути. Божич одаривал всех и каждого яркой белозубой улыбкой, Гусев пытался ему подражать, но выражение его лица больше походило на оскал. Ну и Микаелянц, еще недавно самый старый в отряде, явно нервничал и тратил все свои силы, чтобы этого не показать.

Какие они все разные. Точно не самые хорошие, точно не самые приятные в общении люди, но храбрые — этого не отнять. Сколько из них при этом доживет до конца войны? Сколько вернутся домой, сколько передадут опыт новым молодым пилотам, которые придут им на смену уже перед следующей Великой войной? Я не знал…

Но мне это было и не нужно. Иногда требуется просто делать, и тогда — все ведь так просто. Если я стану лучше, если меня заметят, если мое слово начнет что-то значить не только для молодого впечатлительного корнета или задвигаемого в угол помощника механика, сколько жизней получится спасти. Все-таки летать — хорошо, но летать и делать это для чего-то большего — еще лучше. Я улыбнулся, и Божич, заметив это, тут же показал мне большой палец.

— Так же в Англии сейчас модно? — спросил он, решив, что я его копирую.

— Точно. И еще так, — я соединил большой и указательный пальцы.

А потом побежал. Мамаев уже один собрался затаскивать свое оборудование — надо было помогать. Потом мы переодевались: из обычной формы в летные куртки, шлемы, очки и перчатки. Долгий вылет, на высоте, на холодном ветру — тут нужно было использовать любые способы защиты, чтобы не околеть. Подпоручик, например, еще мазался гусиным жиром. Со мной тоже поделился, и ветер как будто даже потеплел.

Потом мне показали маршрут — мы действительно летели за Ковно — и пришло время забираться в самолет. Прокрут винта, магнето, запуск — двигатель застучал с привычными хриплыми нотками. Пятнадцать минут на прогрев, разбег, толчок оторвавшегося от земли «Гнома», и вот я снова в небе.

— Ура! Я лечу! — я опять кричал, словно в самый первый раз.

Мамаев даже обернулся.

Мы набирали высоту, и я, ориентируясь на линию железной дороги, сразу направлял нас на нужный курс. Четыреста метров, восемьсот — несмотря на не самую солнечную погоду, до облаков было еще далеко, и я постарался забраться еще немного повыше.

Мамаев снова обернулся. Что-то закричал. Один раз, второй. Теперь я смог разобрать и, кажется, даже приноровился различать смысл долетающих до меня обрывков слов и фраз.

— Слишком сильно берете влево, выравнивайте! — кричал он.

— Ветер! — попробовал объяснить я. — Нас же сносит, так я считаю и сразу вношу корректировку в курс. Зачем крутиться и тратить время с топливом потом, если все можно учесть сейчас?

— Как? — он не понимал. — Объясните. Как считаете?

Обернувшись, Мамаев протянул мне свой планшет, а я невольно задумался. Сам, когда садился за штурвал, прикинул корректировку буквально на ходу. На земле сообщили направление ветра и его скорость, на карте достаточно было прикинуть угол — и вот у меня уже было все, что нужно для формулы угла сноса.

Считал его еще с дедом, когда совсем маленьким летал с ним вместе. Это же самая обычная теорема синусов, которую в мое время учили уже в седьмом классе. Скорость ветра — 8 метров в секунду. Делим на скорость самолета: крейсерская примерно 90 километров в час, то есть 25 метров в секунду. Дальше нужно учесть угол сноса и тут можно считать точно, а можно на глаз. Как меня учили: 90 градусов — бери максимум, 60 — считай восемьдесят процентов от него, 30 — половина. В нашем случае ветер бил наискосок, так что я взял второе значение — получилось 16 градусов сноса. Ровно их я и заложил в корректировку курса, которая так заинтересовала Мамаева.

Стараясь не сильно отвлекаться от РУСа, я набросал ему формулу, краткие пояснения, и, кажется, мой пассажир пропал. В смысле погрузился в какие-то собственные расчеты, проверяя мои выкладки. Ну да больше не мешался и ладно. А я снова сосредоточился на полете. Давно позади остался Волковыск, еще пятьдесят километров мы пролетели до Немана, срезав мимо железной дороги, но и без этого выйдя в точно намеченную точку. Хорошее начало, надеюсь, и дальше будет так же. А то больше таких крупных ориентиров уже не найти, и мне придется полагаться только на свое мастерство и самую ветреную из богинь.

— Пока везет, — шептал я, иногда косясь на все еще высокие облака.

Искандер Камилевич Мамаев закончил курсы подготовки наблюдателей при Ковенском крепостном авиаотряде. Вообще, он мечтал поступить в Офицерскую воздухоплавательную школу в Гатчине, которой руководил сам Кованько, но… Сейчас они набирали в основном только пилотов, а офицеры-наблюдатели — их не хватало и в обычной армии.

Как не раз объясняли Мамаеву инструкторы, именно летнаб — это сердце и мозг разведывательной операции. А пилот — он хоть и рисковый человек, освоивший опасную профессию, но все-таки обычный водитель. Это трепетным барышням кружит голову новый воздушный океан, а Мамаев смотрел на работу авиаторов трезво, по-мужски.

Поэтому, пусть ему нравилось слушать рассказы зауряд-прапорщика Микаелянца, служившего с Кованько в Маньчжурии, пусть его заряжал энтузиазм корнета Маркова, но он никогда не забывал, что стоит выше, чем они. Улыбался, делал вид, что ценит и уважает, но не забывал. А потом его отправили в полет с новеньким.

Из-за жандарма, почему-то закусившего удила в плевом деле, пришлось ставить на вылет охотника Крылова. Уже старого тридцатипятилетного рядового, чей возраст и звание в сумме говорили либо об ужасных проблемах с дисциплиной, либо о не менее отвратительной подготовке. Мамаев постарался выкинуть это из головы: все-таки из-за приезда государя уже ничего не изменить, но… Стоило им взлететь, как этот пожилой новичок начал уходить с курса.

Мамаев не стал рубить с плеча, даже дал Крылову несколько минут выправить ситуацию самому, но… Тот просто ничего не замечал. Пришлось вмешаться, и новенький вместо того, чтобы быстро признать ошибку, начал с ним спорить. С офицером! Еще и как глупо. Пытаться убедить его, что он, настоящий летнаб, не учел снос самолета от ветра. На земле подобное нарушение дисциплины можно было бы моментально пресечь, но в воздухе…

Мамаев взял себя в руки, а потом поступил так, как не раз делали его учителя. Сунул новенькому в руки планшет и попросил описать, что именно он имеет в виду. На самом деле очень элегантное решение.

Вариант первый: человек пытается что-то изобразить, но, как однажды сказал Тютчев, мысль изреченная есть ложь. В написанном очень легко увидеть ошибку. Или вариант второй: у дерзкого новенького даже выразить свои мысли не получается. В любом случае Мамаев рассчитывал, что эта неудача поможет ему подавить бунт, и даже мысленно начал прикидывать, что напишет в рапорте, чтобы навсегда выкинуть такого неуча из авиации, но… Тот вернул ему планшет буквально через минуту.