(*это действительно известный исторический факт)

Алан кивнул и мне принесли стул, по размерам этот стул напоминал трон, и он помог мне на него сесть. Сам он спустился с тронного возвышения и ему тоже подали стул, таким образом мы с ним оказались рядом. Я видела, что это не всем понравилось.

«Но ничего, — подумала я, — пусть привыкают.» И начала говорить.

— Я правительница Уэльса, аргвид* объединённых княжеств, Маргарет Гламорган, предлагаю Шотландии союз, который поможет сохранить независимость Шотландии и сделать страну богатой.

(*переделано автором, но обозначает владыка)

И вдруг Алан спросил:

— А почему ты хочешь сделать мою страну богатой?

— Потому что я пришла предложить не просто союз, — я оглядела всех сидящих, лорды молчали, никто не комментировал, все словно застыли в ожидании, и снова посмотрела на Алана.

— Я пришла предложить брачный союз, — громко произнесла я.

Глаза Алана расширились. Полагаю, что глаза у остальных были не меньшего размера. Но я уже не смотрела ни на кого, кроме него.

— Я предлагал тебе три раза стать моей женой, леди Маргарет, — сказал он медленно. — Три раза ты отказала. Почему сейчас я должен согласиться?

Я не ожидала, что он задаст этот вопрос при всех. Но у меня был ответ.

— Потому что я точно знаю, что мои сыновья... что наши с тобой сыновья смогут продолжить завтра то, что мы сделаем для Шотландии сегодня...

Я сделала небольшую паузу, и слегка громче добавила:

—Если мы не объединимся сейчас, то не будет никакой независимой Шотландии, и независимого Уэльса. Будет только Великая Британия. И я это знаю точно.

Алан подошёл ко мне близко-близко, и заглянул мне в глаза. И тихо, так, чтобы услышала только я (но в зале было настолько тихо, что я уверена, все остальные тоже смогли услышать, кроме совсем глухих, конечно), сказал:

— Когда я смотрю тебе в глаза, я вижу там правду. И почему-то верю тебе. Ты знаешь, что говоришь. Но ответь мне, почему я должен согласиться?

Как правительница я всё сказала, неужели ему нужен ответ женщины? Он же получил его ночью, и между нами всё было правдой.

Алан молчал, ожидание становилось невыносимым, и тогда я сказала, продолжая смотреть ему в глаза:

— Потому что я здесь, чтобы жить.

Сначала я была уверена, что он согласится, но чем дольше он молчал, тем больше росла во мне неуверенность.

«Так вот бывает, — думала я. — Вот ты себе всё распланировал, всё решил и не учёл, что у других есть своё мнение».

И спустя какое-то время, показавшееся мне вечностью, когда я уже готова была сбежать, он взял и поцеловал меня.

И стало неважно, есть ли кто-то ещё, кроме нас, на совете кланов. И это был лучший ответ, на который я могла рассчитывать.

Свадьбу назначили через три месяца, в конце лета.

К тому времени мне сообщили, что договоры с Генрихом «Коротким плащом» подписаны, и Джон сейчас находился в Риме, утверждая все эти документы с Папой.

От герцога Кентерберийского пришло сообщение, что он уходит из Карнарвона, это означало, что он получил приказ из Дувра.

Регентом в моё отсутствие в Кардиффе оставался Надд, который каждый месяц присылал слёзное письмо с просьбой отпустить его супругу и сына.

Я не держала Элери, но она сказала:

— Пока я не выдам тебя замуж и не увижу корону Шотландии на твоей голове, я никуда отсюда не уеду.

И оставалась со мной.

И вот настал день свадьбы.

Мы с Аланом все эти три месяца прятались, как могли, но, если это делать в замке, то не утаишь, и Алан придумал смотреть «рассвет в горах».

Рассветы были прекрасны.

Кто-то скажет, что в горах даже летом холодно. Но не тогда, когда рядом с тобой любимый мужчина, который ждал тебя много лет.

И вот настал день, когда следовало подтвердить наш союз перед людьми, потому что мы считали, что перед Богом мы уже стали мужем и женой.

По традиции, ночь перед церемонией мы ночевали порознь, нельзя было видеть жениху невесту до свадьбы.

Я долго не могла заснуть, но не потому, что меня мучили сомнения. Я не спала, потому что я впервые боялась, что засну, а потом окажется, что всё это сон, что по-прежнему лежу где-то в трюме корабля, или в византийских горах, упав от усталости.

Но, проснувшись утром, и, выглянув в окно, на замковый двор, где повсюду были развешаны флаги Шотландии и Уэльса, я больше не боялась.

Время до церемонии пролетело, и Элери, не оставлявшая меня ни на минуту, пошла выяснять, когда мне можно будет выходить, чтобы всё было красиво, и я вышла ровно тогда, когда надо, и церемония началась так, как её запланировали.

И вдруг в дверь постучали.

Я никого не ждала. А если бы это была Элери, вряд ли она бы стала стучать, поэтому я удивилась, но решив, что чужого не пустят, разрешила войти.

Вошёл слуга. В руках у него была небольшая шкатулка, в такой обычно переносят документы.

— Вам просили передать, леди.

— Кто? — спросила я.

— Пожилой мужчина, он не представился, но шкатулку проверили, там внутри письмо. Ничего опасного, обычный свиток, и бумага дорогая.

Он оставил мне шкатулку, и сначала не собиралась её открывать, но Элери всё не шла и любопытство пересилило. В шкатулке лежал свиток, и бумага действительно была дорогая, ганзейская.

Раскрыв его, я стала читать.

Кто-то красивым каллиграфическим писал мне, что знает, что я не могу выйти замуж, потому что мой муж жив. И тому есть доказательства.

Я вздохнула, и усмехнулась: «Второй раз у вас этот номер не пройдёт!»

Посмотрела на стоящую на столе жаровню. Пожалела, что в камине не было огня, так было бы быстрее. Я запалила это письмо от жаровни и смотрела на него, пока оно не сгорело дотла.

— Больше никто не будет мной управлять, — сказала я, вошедшей в комнату Элери.

Подруга пожала плечами, не понимая, что это означает, чуть нахмурившись покосилась на жаровню, но не стала спрашивать, а сообщила:

—Пора, Маргарет, Алан уже на ступенях храма

Но перед тем, как выйти, я высыпала пепел в окно, и несколько секунд смотрела как ветер уносит его.

На дорожке, ведущей к храму, у храма меня ждал Алан, рядом с ним стоял Давид, в руках у сына была шкатулка. Алан и Давид были одеты в килты в цветах клана Стюартов. На флагах, обильно украшавших площадь, был изображён золотой лев, и рядом с ними висели флаги Уэльса с золотой виверной.

Когда внутри храма настоятель спросил:

— Есть ли у кого-то возражения? Или знает ли кто-то причину, почему эти люди не могут вступить в брак?

В какой-то момент мне стало страшно.

Но ничего не прозвучало. И нас обвенчали.

Мы шли из храма под приветственные крики собравшихся на площади, светило солнце, но воздух уже приносил прохладу с гор.

И я подумала: «Вот и закончилась твоя долгая дорога к себе, Маргарет.»

И началась жизнь.

Через восемь лет после нашей с Аланом свадьбы Давида короновали. Ему было всего пятнадцать, но в Средневековье взрослеют гораздо раньше.

Уэльс стал единым государством. Даже при мне такого не было, всё же князья сохраняли достаточную самостоятельность, именно поэтому и титул у меня был не королевский.

А Давид стал королём.

Он вырос удивительным молодым мужчиной. Я постаралась, и не только я.

Когда Давиду исполнилось двенадцать, он по нескольку месяцев стал проводить в Уэльсе. Подозреваю, для него это были как каникулы от учёбы, постоянного надзора, и вечно занятой, но властной мамы.

Его наставником вызвался стать «застрявший» в нашей стране посол византийского императора — Александр Орсини.

Он тоже присутствовал на коронации, и на лице его была написана гордость за ученика.

Теперь даже я с трудом узнавала в нём Джона. Мало того, что он носил бороду по византийской моде, он стал совсем седым, и на лице его, теперь испещрённом морщинами, узнаваемыми оставались только глаза. К нему все привыкли и, судя по всему, возвращаться в Византию он не собирался.