На площади, в пляшущем свете бензиновых лампадок и факелов, поблескивающий железными элементами броней и шеломами народ казался огромным единым механизмом. Отчасти так оно и есть — в одном поместье живем, и каждый свой вклад в его процветание носит. И только что наш организм крепко надавал по сусалам организму вражескому, в процессе навсегда утратив аж двенадцать драгоценных кусочков — вон они, под саванами на телегах под навесом лежат.

Есть и кусочки поврежденные — двадцать три, почти все «легкие» или «средние» с большими шансами на выживание и поправку, но ополченцу Семену отхватили руку по середину запястья, и только одному Господу ведомо, доживет ли он до седин. Отличный плотник был. «Был» исключительно потому, что одной рукой работать по профессии ему будет сложно. Ладно, главное чтоб выжил — я своих не бросаю, пристрою пострадавшего за други своя на теплое место.

— Ну что, братцы, — на последних остатках выносливости бодро начал я. — Помните, как третьего дня прямо здесь мы победу праздновали?

Реакция людей была разнообразной — от ироничного смеха до боязливых крестных знамений и сплевываний через левое плечо — не хотят вновь из-за праздничного стола на стены под стрелы степняков лезть.

— Помните, конечно, — продолжил я. — Ныне праздновать у нас с вами времени нет. Помолимся об убиенных братьях наших.

Помолились — первую скрипку играл я, и не постеснялся перечислить всех убитых по именам: своих я всех знаю, а имена семерки павших дружинников Данилы узнал только что, из отчетов.

— Теперь за выздоровление раненых помолимся, братцы, — продолжил я мрачный, лишенный энтузиазма в силу смертельной усталости, но при этом торжественный и искренний ритуал.

Помолились.

— А теперь снова то же, что и тогда скажу — горжусь безмерно честью плечом к плечу против врага лютого с такими храбрыми, добрыми и честными людьми стоять! — призвав на помощь остатки сил, с максимально доступной мне торжественностью и громкостью признался я. — Но, как уже говорил, праздновать времени нет. Близка черта Засечная, близка Степь проклятая. Ежели два раза к ряду враги приходили, стало быть однажды вновь нагрянут. Не хочу я более людей своих терять. И на людей Божьих, — указал в сторону монастыря. — Язычников проклятых приманивать тож не хочу. Знаю, устали вы, братцы, ибо подвиг великий нынешней ночью совершили, да некогда отдыхать. Слушайте наказ мой помещичий — пришло нам время покинуть земли эти. Собирайтесь, братцы. Всё, что можно, с собою заберем, а чего нельзя — бросим, авось сгодится кому. Слово мое даю вам — на новом месте заживем еще богаче, а поместье выстроим еще краше.

Заметив, что на «площадь» из-за угла жилого барака вышел сопровождаемый десятком монахов и воинов игумен, я не без облегчения закруглился:

— Но прежде чем к сборам приступать, помолимся вновь. Прошу тебя, батюшка Алексий, помолись с нами.

Командуй, батюшка, а я пока немного дух переведу — мне еще растения тепличные упаковывать да смеси горючие, не хочу такую ответственность ни на кого возлагать. Не из гордыни, а чтобы в случае гибели чего-то из перечисленного не приходилось винить никого, кроме себя — не хочу мужиков наказывать после настолько достойно выдержанных испытаний.

Горшки с ценнейшими растениями были аккуратно «притоплены» в покрывшем дно телеги сене. Трясется нынешний транспорт безбожно, конструкция примитивная: деревянные колеса насажены на деревянную ось и смазаны дегтем. В голове всплыли слова «рессоры» и «амортизаторы». О втором нынче я могу только мечтать, а первое, пусть и очень дорого будет, но сделать мы можем. Сделать и применить — например, соорудив качественную карету с рессорами и подарив ее Государю. Будучи представителем воинской аристократии, Иван Васильевич предпочитает ездить верхом, а во время публичных мероприятий в открытом транспорте, чтобы народ мог видеть своего Помазанника и испытывать от этого радость.

Ладно, это дела будущие, а сейчас нужно закончить упаковывание горшков, переложив их тем же сеном и натянуть на расположенные на бортах телеги палки кусок сермяги — так, чтобы грубая ткань не касалась нежных ростков.

— Знаю, Николай, что груз сей ты довезешь в целости и сохранности, ибо он — самое ценное из всего, что мы с собою забираем, — выдал напутствие вознице.

— Пуще живота своего беречь буду, Гелий Далматович, — поклонился он.

— Добро́, — кивнул я и пошел контролировать погрузку стекол на другую телегу.

Разобрали теплицу, бросать настолько ценную постройку никак нельзя — каждое стеклышко завернули в ткань и переложили той же соломою. Не «пупырка» упаковочная, но дело свое делает!

По всему поместью кипела суета: под теплым майским солнышком мои люди грузили на телеги добро и впрягали лошадок в хомуты. Китайское изобретение, кстати — многое они дали человечеству, и у меня на торговлю с Китаем некоторые планы есть: сейчас Сибирь замирят пассионарии, и я попробую снарядить в Китай караван-другой. Так-то товары тамошние у «перекупов» в центрах мировой торговли доступны — тот же шелк например — но получить собственный сухопутный торговый путь в те края стоит многого.

О, знакомое лицо из-за терема моего появилось!

— Здравствуй, батюшка, — поприветствовал я келаря Николая.

— Здравствуй, Гелий Далматович, — с грустной улыбкой поклонился он. — Собираетесь?

— Собираемся, — подтвердил я очевидное.

— Жаль с тобою расставаться, — вздохнул Николай.

— А мне-то как жаль уезжать, батюшка, — вздохнул и я, опустившись на скамеечку. — Меньше года с тобою и другими добрыми людьми рядышком прожил, а чувство такое, словно всю жизнь.

Усевшись рядом, батюшка поправил скуфью:

— Твоя правда. Уж и не представляю жизни без такого соседа, — вздохнув, приободрился и подбодрил меня. — Ничего, жизнь земная длинная, а жизнь Небесная и вовсе вечна — не здесь, так там свидимся.

— Обязательно свидимся, — с улыбкой согласился я. — Спасибо, батюшка Николай.

— За что? — удивился тот.

— За то, что тогда, в самом начале, руку сироте чужеземному протянул, поверил словам и замыслам моим.

— Да чего там, — широко улыбнувшись, поскромничал келарь. — Сразу видно было, что непрост ты, Гелий Далматович. Глупость, коварство да злобу в людях Господь не всегда сразу увидеть дозволяет, а вот ум да сердце доброе — их никак не подделаешь, особенно ежели бок о бок жить.

— Спасибо, — поблагодарил я Николая за приятные слова.

— Это я тебя благодарить должен — монастырь наш скудный да грешный взгляда Государя самого удостоился. Батюшка игумен письмо до этого всего… — указал в сторону стены, имея ввиду набеги степняков. — … Получил, Государь летом будущим на Астрахань идти сбирается, милость великую нам окажет по пути навестив и в храме нашем скромном помолившись.

Видимо Данила Ивану Васильевичу о повышенном уровне благодати в монастырском храме рассказал.

— Радостно, — признался я.

— Радостно, — согласился Николай.

Помолчали, глядя на сборы и думая о своем. О чем размышлял батюшка келарь — мне неведомо, а я радовался тому, что ни с кем не делился своей верой в то, что Астрахань уже взята — в моей голове, благодаря киноклассике и обывательскому интересу к истории они стоят прямо радом, а оказывается взята пока только Казань. Что ж, можно даже не желать Государю успеха в кампании — знаю, что она будет успешной. Но помолиться за жизни и здоровье русских воинов нужно будет обязательно. А еще обязательно нужно обзавестись актуальной картой Руси, ее соседей, и — желательно — известного человечеству мира. На последней я может быть даже чего-нибудь дорисую.

Из-за того же угла поместья вышел одетый в «гражданский», отороченный мехами красный кафтан и свою уморительную боярскую шапку Данила. Меч, однако, на поясе, как и пяток дружинников.

— Здравствуй, батюшка, — уважительно кивнул келарю боярин и уселся по другую руку от меня. — Года не прошло, а такую громадину отстроили, — поделился наблюдением. — И добра на полсотни телег нажили.