— Ха! — усмехнулся Максимиллиан и красиво сложил руки на груди, высоко задрав подбородок. — Варвар огнем и великими злодеяниями ограбил старую крепость и думает, что он — Рим! Рим — это дороги! Право! Сенат и короны, признанные веками! Рим — это язык, на котором молится ученый мир. Рим — это память Цезарей, законы Юстиниана, кафедра Петра, благословение понтифика и преемство, не рвущееся от прихоти одного восточного государя!

Кардинал Вителли оживился и подхватил:

— Рим там, где Вселенская Церковь. Там, где пастырь единый ведет стадо Христово, а не каждый князек, вооружившись пушками и ложной мудростью, объявляет себя…

— Заткнись, содомит, — перебил я.

Государь хохотнул, кардинал дернулся, император посмотрел на него подозрительным взглядом.

— Ты сказал, брат мой, — привлек внимание Иван Васильевич. — Теперь слушай меня. Рим — не камни, ибо камни молчат. Рим — не язык, ибо лживыми устами погань и ереси сказать можно. Рим — не право, ежели право твое толстосумам алчным служит, а слабого под сапог кладет. Рим — не кафедра, коли с кафедры сей торгуют милостью Божией и благословляют убийц.

Государь расправил плечи и впечатал посох в ковер:

— Рим — это катехон! Удерживающий! Тот, кто стоит промеж порядком и хаосом. Тот, кто не дает злу разлиться по земле. Тот, кто держит порядок, когда другие торгуются. Тот, кто защищает Веру, когда другие ее продают. Тот, кто кормит людей, когда другие сдирают с них последнее ради безумной войны. Тот, кто строит, лечит, учит, судит и карает не ради прихоти, а ради того, чтобы мир не сожрала ересь.

— Господь решит, — перекрестился Максимиллиан.

— Господь решит, — перекрестился Государь.

Вернувшись, я первым делом вернулся в свой шар. Пока я поднимался, внизу царила подготовительная суета. Очень организованная суета, и началась она совсем не с лихих маневров под дудки и барабаны — первым делом командующие расположенных на закрытых позициях гаубиц и катапульт открыли конверты с целями. Одно из главных наших ноу-хау.

Но первыми заговорили не они — повинуясь дудкам и взмахам флажков, заработали легкие передовые орудия на нашем правом фланге. Настоящих орудий там парочка, старые, их не жалко, а нужные для привлечения врага спецэффекты дают бомбочки и дымовухи. Получилось настолько достоверно, что я даже засомневался — не отдал ли кто приказ «усилить» ложную батарею настоящими пушками с настоящими расчетами?

Неудивительно, что европейцы клюнули — их центр ответил почти сразу. Полевые пушки рявкнули, по долине покатился тяжелый гул, перед нашей правой линией взметнулись фонтаны земли. Одно ядро попало в ложный вал, разворотив бревна и мешки с песком. Второе сбило фальшивый лафет. Третье ударило в поставленную специально для красоты пустую телегу, и та разлетелась так эффектно, что любой режиссер с радостью вставил бы такие кадры куда угодно. Метко бьют европейцы, и хорошо, что бьют не туда.

Из-за холмов ударили наши гаубицы. Тяжелые, дальнобойные. Грустно, что стреляют ядрами, а не снарядами. Чистая скорбь о нераскрытом потенциале, и о том, что стоит за термином «урон личному составу», я не думаю.

Невидимые стволы низко, грузно кашлянули, и над нашими позициями с воем полетели первые снаряды. Расчеты работают не по первым линиям и вообще не по людям, а по вражеским батареям — по свежим валам и местам, где итальянские инженеры слишком аккуратно разместили орудия, уверенные, что складка местности укроет их от прямой наводки. Правы так-то — от прямой реально укроет.

Первое ядро легло чуть дальше. Второе — ближе. Третье накрыло край вала, и я увидел в бинокль, как над батареей противника взлетело колесо. Смешно и страшно кувыркаясь, оно описало дугу и скрылось в дыму.

Корректировщики на шарах ожесточенно замахали флажками, передавая данные, и в этот момент полетели горшки с греческим огнем — уже не по артиллерии, а по аккуратно и кучно выстроившейся тяжелой коннице. Параллельно европейцы пытались понять, в чем дело — их шары и дирижабли набирали высоту, чтобы заглянуть за холмы.

Следующий ход сделали наши «небобойцы» — новое подразделение, не имеющее аналогов в мире. Мужики примерились пороховыми ракетами, подожгли фитили, и десяток ракет со свистом полетел в сторону вражеской «авиации», оставляя за собой длинные следы. Не попали, но корректировщики врага перепугались, временно забыв о прямых обязанностях.

Горшки летели, гаубицы ритмично рыкали, «небобойцы» развлекали вражеских корректировщиков, а наши передние линии начали уходить в заранее отмеченные сектора, из-за чего горшки с катапульт врага почти не нанесли урона. А вот наши — да, тяжелая конница была вынуждена унизительно для высокородного рыцаря шарахаться от очагов пламени и терять друзей, погибающих страшной смертью от «антихристова пламени».

Следом за первой пехотной линией вперед пошла вторая, ненужными сейчас, но вбитыми в подкорку перебежками, занимая канавы и низкие рукотворные насыпи. Десятники и сотники надрывали глотки, дудки орали, барабаны били, гаубицы рявкали, медленно но верно выбивая вражескую артиллерия и внося очень большое беспокойство — непривычно, когда с неба что-то кроме горшков на головы летит.

Красота!

Справа, из-за холма, вышло три сотни наших рейтар. Развернувшись широкой дугой, они пошли вдоль фронта поляков и литвинов, постреливая с относительно безопасного расстояния и давя на нервы. Старый, разбитый, сильно обиженный враг ожидаемо заволновался, начал перестраиваться и делать вид, что вот-вот ломанется вперед. Чистый понт — без приказа будут стоять и терпеть как миленькие. Командиры сработали отлично, не дав шляхте поддаться на провокацию.

На левом фланге тем временем зрела атака: венгерская и немецкая тяжелые конницы перестраивались у леса в глубокие линии. За ней шла пехота. Еще дальше, под прикрытием, двигались легкие пушки — европейцы хотели ударить через сухую дорогу у лесного края, возле болот, где у нас как бы слабое место.

Хороший, очень хороший план, и я бы сам на их месте поступил так же, если бы не знал, что еще с вечера наши инженерные части проделали отличную работу. Здесь отдельного упоминания заслуживает старый инженер Матвей Филиппович, который еще подростком пушки таскал, при Иване III — сообщив, что «это болото и черт не перейдет, прости-Господи», а потом придумав, как за ночь сделать так, чтобы болото казалось своим антиподом.

Европейцы тем временем нащупали огнем одну из наших настоящих передовых батарей. Два ядра легли рядом, третье влетело прямо в расчет. Зарядный ящик полыхнул, людей, железо и дерево разметало. Один расчет — не всё, и батарея в целом устояла и теперь споро перестраивалась, не давая европейцам бить по пристреленному.

Здесь наши «небобойцы» заимели первый успех — пара ракет угодила прямо в гондолу переднего дирижабля и взорвалась. Огромный огненный шар начал стремительно падать прямо на головы пехоты, обильно капая под себя содержимым горшков — боезапасом, который планировалось сбросить на наши головы.

«Капля» дирижабля стала последней — железное море Европы вздрогнуло, центр медленно, под барабаны, отправился вперед, польско-литовский правый фланг наконец-то получил возможность броситься на надоевших рейтар, вынуждая их отходить по дуге, а слева, у леса, тяжелая конница перешла с шага на рысь.

И это — тоже красота, но красота чужая, враждебная — крупные кони, упакованные в железо люди с пестрыми перьями на шлемах, ровные, будто огромной гребенкой прочесанные линии в живой массе, движущейся с пугающей синхронностью.

Наш левый фланг молчал: две стрелецкие бригады, саперы и расчеты легких батарей у болот как будто потеряли желание воевать. Венгры поверили или просто уже не могли остановиться — первые линии ускорились, следующие прибавили шагу, пехота с фашинами начала отставать, легкие пушки выкатывались к опушке, а позади уже тянулись новые массы.

Сжав рукой кромку корзины, я невольно начал молиться.