Окликнуть?

Но…

Это что, сон? А если нет?

Я поглядел на свои руки. Руки как руки. Не полупрозрачные, не светятся. В перчатках от защитного костюма. И вообще я стоял тут ровно в том же виде, что сидел в Машиной кабине. Как я сюда перенесся⁈ Без толчка, без шума… Или… или все-таки не перенесся? Может, это сложная галлюицинация, сон, компьютерная симуляция?

У мамы тут сердечного приступа не случится вообще?

И все-таки я не мог не позвать.

Я отстегнул и снял шлем.

— Мам…

— Сейчас, Вань, погоди, закончу, — будничным голосом ответила мама.

И вдруг замерла. Сообразила, что сказала. Порывисто обернулась. Лопатка выпала у нее из руки.

Она действительно выглядела старше. Когда я последний раз видел маму живой, осенью две тысячи двадцать четвертого, ей стукнуло шестьдесят четыре, но казалась она значительно моложе — максимум пятьдесят. Стройная, хорошая кожа… мама всегда следила за собой, но сама с улыбкой говорила, что это всего лишь удачная генетика. Сейчас она смотрелась почти на свой возраст.

— Ванечка… — прошептала мама. Сняла испачканную в земле тканевую садовую перчатку, протянула ко мне руку.

Я схватил эту руку, помог ей подняться, притянул маму к себе — и сжал в объятиях.

— Мамуль…

— Ты настоящий⁈ Живой⁈ — она отстранилась от меня, схватила руками за щеки. Мама была сильно ниже ростом, так что ей пришлось встать на цыпочки. — Ванечка, Ванечка, прости меня! Прости меня, я такая дура! Я поторопилась! — она всхлипнула. — Поторопилась с этим судом, чтобы тебя мертвым признали… Я ждала, я думала, что ты можешь вернуться…

— Мама, это ты меня прости! Прости, пожалуйста, я не должен был… но у меня не было другого выхода, правда! Я не очень понимаю, что сейчас происходит, но я попал в будущее, представляешь? Когда взорвал адронный коллайдер — чтобы они там по Москве не ударили!

Мама широко улыбнулась сквозь слезы, которые наворачивались у нее на глаза.

— Все-таки это ты! Ходили слухи… слухи, что там НАТОвцы какое-то оружие делали… правда, что ли? И… Ванечка, ты как будто постарше немного выглядишь?

— Правда, правда, мам! Я уже шесть лет прожил в будущем! Я понятия не имею, как я тут оказался, и надолго ли, но, блин, если надолго… — я осекся. А правда, что я буду делать, если попал сюда второй раз? У меня там жена (две) и почти что двое детей!

— Ненадолго, Вань, — покачала головой мама, вытирая слезы.

— Откуда ты знаешь?

— Только что поняла, — она улыбнулась дрожащими губами. — Я ведь сегодня не поехала на кладбище. Собиралась, но давление скакнуло, и я решила поберечься. Завтра хотела. Так что сплю я. А ты?

— Не знаю! Мам, мы вышли на контакт с формой жизни на альтернативной химии, там было что-то непонятное, и вот я тут… Представляешь, я в космической экспедиции…

Я начал ей рассказывать, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. А мама просто смотрела на меня, жадно, болезненно, будто не могла насмотреться — и я понимал, что это действительно так, что она действительно не может, и мне становилось вдвойне стыдно.

— Мам, прости меня… — повторил я.

— Не за что, сынок, — покачала она головой, с улыбкой. — Не за что! Я всегда только хотела, чтобы у тебя все было хорошо! Чтобы ты женился, чтобы детки…

— А я женился, мам! У меня уже один ребенок есть и один на подходе… — тут я немного приврал: все-таки Рыбку нельзя было считать ребенком — пока еще. Но у меня язык не повернулся сказать маме по-другому.

— Ох ты господи! — радостно воскликнула мама. — Старшему-то сколько?

— Три месяца. Олегом назвали.

— А почему не Петей?

— А Петя второй будет.

— Ну ты даешь, Ваня! — укоризненно она покачала головой. — От младенца и беременной жены улетел?

— Не улетел, мам, они со мной, на корабле.

— Надо же! Там же радиация! Твоя жена хотя бы витамины пьет? Скажи ей, чтобы обязательно пила! И йод!

— Конечно, мам, — я не удержался и еще раз обнял ее.

Она потерлась лицом о мое плечо.

— Господи, Ванечка… как бы мне еще себя убедить, что это не сон был, когда проснусь…

И тут меня осенило.

— Поговори с Еленой Шнайдер! Женой Тимофея Шнайдера, с которым мы вместе пропали! Он инженер, тоже на коллайдере работал. Кстати, скажи ей, что с Тимом тоже все хорошо, но если моя догадка верна, он как раз смог ее навестить…

И вдруг я почувствовал, что мир вокруг размывается, мерцает, сквозь него проступает радужная подложка.

— Ваня! — мама схватилась за меня. — Ты исчезаешь! Полупрозрачный становишься, как в кино!

— Ничего, — сказал я. — Ничего, мам. Все будет хорошо.

— Конечно, будет, — мама все еще цеплялась за мой комбинезон. — Конечно! Я бы такой чуши в жизни не придумала, какую ты мне рассказал! Уж как-нибудь уговорю себя, что это правда, не волнуйся! И с той женщиной тоже пообщаюсь… — вдруг лицо ее изменилось. — Ваня! Если сможешь! Загляни еще к Ивану Петровичу! Он так переживал! Он еще зимой умер, но если ты…

Мама, березки и обелиски исчезли. Я оказался посреди хрустальной пещеры, расцвеченной радужными сполохами. А прямо передо мной стояло многоногое создание, отдаленно напоминающее паука-кентавра. С множеством ног, с более-менее человеческим торсом, с круглой головой и глазами навыкате.

В пещере я был не один. Еще в ней же обретался Тим — ожидаемо. И — Оля! Моя жена тут же шагнула ко мне, но не чтобы обнять, а, внезапно, чтобы заслонить собой! Рыбёнок скользнул мимо нее, приподнялся на хвосте, защищая, в свою очередь, уже Олю. Так, то есть нас тут четверо. Логично. Все те, у кого нет нанитов. У нас с Тимом понятно почему, а у Оли — потому что у значительного процента аборигенов Второй их тоже нет! Это потомки тех, кто во время первоначального засева нанитами существовал только в виде икры.

— Как удачно, что в вашей крови нет нанороботов, Иван Петрович, Тимофей Витальевич, Ольга Петровна, — проговорило существо на правильном русском, чуть ли не голосом Левитана. — Наконец-то мы сможем пообщаться хоть с кем-то из тех, на кого сделали ставку наши братья!

— Ваши братья? — удивленно спросил я.

— Вы называете их Предтечами, — ответило существо. — Мы звали их — братьями по разуму. Мы были очень похожи. Только немного различаемся условиями жизни и базовой химией. Но, право же, это пустяки. Нам очень жаль, что они погибли, несмотря на все наши предупреждения. Впрочем, если вы все-таки захотите это исправить, мы готовы будем помочь.

Интерлюдия. Ольга Кузнецова и закрытие гештальта

Только что Оля сидела в операционной рубке, снисходительно наблюдая, как учитель Даша снимает рыбу на камеру. Едва удержалась от слов: «Тебе надо своих рыб завести!» Во-первых, Наследники не рожают рыб, только сухопутных детей (и даже не скажешь, повезло им с этим или не повезло), во-вторых, у ее учительницы с этим какая-то проблема. Почему-то ей кажется, что когда рождается ребенок, его существование словно сужает мир и отсекает то, что Иван называет «пространство возможностей». На самом деле все наоборот, но Оля ведь не дура — навязывать свое мнение учителю, куда более опытной и знающей женщине, чем она.

К тому же, это Оле повезло: когда у нее появилась Рыба, Иван забрал ее с собой, она стала учить удивительный язык, на котором написано столько удивительных книг, повидала космос, понемногу приобретает профессию (Тимофей говорит, что Оле непременно нужно идти учиться на инженера-конструктора, потому что у нее отличное трехмерное воображение и безупречная математическая логика, Иван с ним согласен, и Оля уже начала немного готовиться по математике), а теперь даже удостоилась чести забеременеть сухопутным ребенком — а ведь такое обычно выпадает только женам вождей! Когда хотят такого ребенка, чтобы он точно родился и выжил и точно был от вождя (потому что рыбы иногда путаются), женщину отвозят на сушу, потом кормят и охраняют ее там несколько месяцев, а муж ее навещает. Если повезет, она забеременеет сухопутным ребенком. Вот и Оле повезло. Впрочем, неудивительно — Иван ведь тоже вождь и великий колдун. Пусть даже он подчиняется другому, более сильному вождю — капитану Сурдину. И вообще у них, на Земле, немного другая иерархия. Но суть-то остается прежней!