Когда она подлетела к нужному сегменту обшивки корабля, шлюз как раз заканчивал раскладку.

— Ну, я пошел, — сказал я Маше, перебираясь к двери. — Поцеловал бы тебя на прощание, но…

— Главное, о себе позаботься! — с тревогой воскликнула Маша. — У тебя температура тридцать восемь и пять! И не удивлюсь, если ты дозу радиации хватанул!

— Не беспокойся, у нас лучшие врачи в Галактике! — сообщил я жене, дергая на себя камеру шлюза.

Когда я закрыл люк за собой и приступил к выравниванию давления, мне уже не перед кем было бодриться, поэтому я попросту сполз на пол. Шлем с меня пришлось снимать Кабиру, который открыл дверь шлюза с той стороны.

— Ты слишком героичен, Ваня, — сказал он, поцокав языком.

— Нет такого слова в русском языке, — пробормотал я заплетающимся языком.

— Должно быть!

— Как там этот профессор? Откачали?

— Да, их врач нам помогла. Давай-ка, вставай… во-от так. И таблеточку вот выпей… Это от радиации, а вот жаропонижающее.

Наши врачи-биологи принялись надо мной хлопотать, измерили все параметры тела (особенно дотошен был палочник Ойткопп), затем уложили на койку в лазарете и велели отдыхать. Я, однако, отдыхать не согласился, пока не узнал, что Оля вернулась на корабль и с ней все в порядке. И только тогда провалился в сон.

Интерлюдия. Виктор Георгиевич Сурдин и благие намерения

Обратная эвакуация или, скорее, трансфер эвакуированных, развивалась штатно. Совсем не то же самое, что перекидывание спасаемых ученых с планеты на транспортные корабли! Виктор Георгиевич мысленно поморщился, вспомнив, какой бардак царил тут три дня назад. Он думал, что поседеет — в смысле, поседеет до конца!

Но, надо отдать должное Гигантоманам, хоть они и выдвинули требования в приказном порядке — мол, размещаете у себя двести разумных и хоть трава не расти! — зато в остальном соблюли все встречные требования «Гагарина». То есть их шаттлы подчинялись импровизированной диспетчерской службе земного корабля — бедная Элина, которой пришлось спешно перепрограммировать искин, не предназначенного для решения такого класса задач! И самой, разумеется, впрячься. К счастью, третий пилот начинала свой путь в пилотаж с работы диспетчером, так что справилась.

Вообще, Виктор Георгиевич гордился экипажем. Они показали себя молодцом! Безопасники отлично поработали, размещая эвакуированных Гигантоманов. При этом им удалось грамотно нейтрализовать эмиссара-наблюдателя от крейсера с его роботом-бомбой. Во всяком случае, как осторожно доложил Попович, «существует минимум тридцатипроцентная вероятность, что даже в случае гибели эмиссара взрыва не произойдет, а в случае намеренного подрыва корабль уцелеет с семидесятипроцентной вероятностью». Виктор Георгиевич не отличался компетенциями во взрывных устройствах, чтобы вникнуть в доклад руководителя боевой секции настолько глубоко, насколько он того заслуживал, однако, зная самого Поповича, полагал, что на самом деле обе вероятности выше. Просто Попович и Ким, которого он привлек в качестве технического эксперта по вооружению Гигантоманов, перестраховывались.

А Платон и Шарма? Старый приятель и молодой индийский биолог показали себя с наилучшей стороны! Так быстро разобраться в хворях и проблемах совершенно нового вида, пусть даже с помощью Ойткоппа, уже имеющего опыт в ксенобиологии, и собственного медика Гигантоманов!

Это не говоря уже о подвиге нестандартной семьи Кузнецовых. Все трое хороши: Иван и Мария совершили невозможное, доставив большую часть изолированной группы из крайне тяжелых условий, а Ольга отлично показала себя, помогая эвакуировать другую группу с подводной станции. Там заклинило выходные шлюзы, собственному батискафу Гигантоманов было не подобраться, так Ольга нырнула (без кислородного баллона!) и разблокировала выход.

Хорошо, что на «Гагарине» теперь имелась проверочная медицинская капсула, а то пришлось бы Ольгу запереть в карантин и не пускать к мужу. Ведь Иван в результате своего подвига загремел в лазарет надолго: вот уже три дня там валялся на койке. Согласно записям медиков, его состояние не внушало тревоги, однако Платон рекомендовал оставить парня на постельном режиме еще денек-другой — собственно, пока удастся его удерживать. Кузнецов явно переутомился!

Сурдин очень гордился ими всеми и сделал себе пометку как внести обширную похвалу в бортовой журнал, так и произнести соответствующую речь (короткую, как можно более короткую!) на ближайшем ужине.

Однако до ужина еще надо дожить.

Отчего-то он испытывал довольно сильное беспокойство, хоть и не мог формализовать его причину. На уровне предчувстви: ему все-таки что-то не нравилось в текущей ситуации. Ему в принципе с самого начала не нравилось, что вместо того, чтобы попросить добром, Гигантоманы заставили с десяток кораблей отправиться на помощь своим под дулами пушек. Но, в принципе, Сурдин мог это понять. Более того, сам он в схожей ситуации — если нужно было бы кооптировать для спасения российской миссии, скажем, пару десятков рыбацких судов где-нибудь в Индийском океане — поступил бы примерно так же.

И все же.

Командир корабля Гигантоманов даже не попытался предложить сначала вознаграждение или воззвать к общегалактическим ценностям! А они вполне себе осознавались, как на бытовом уровне, так и в правовом поле. Собрав множество материала на фихсаколийском Рынке, Лю Фей уже успел подготовить доклад об этом, с которым Сурдин внимательнейшим образом ознакомился. Лю считал основной ценностью Таможенного Союза и большинства рас, торгующих на Фихсаколе, так называемую «деловую добросовестность». По сути, она сводилась к «золотому правилу»: как хочешь, чтобы поступали с тобой, так и ты поступай с другими. Вполне себе «братство по морали», о котором грезили старинные фантасты!

Но, согласно тому же информационному паку Таможенного Союза, у Гигантоманов была хорошая репутация. В том смысле, что, как правило, большинство их представителей вели себя вполне добросовестно.

Но есть ведь еще и меньшинство. Все люди разные. Нет причины думать, что инопланетяне какого-то вида, наоборот, все одинаковые. Вот хоть рапторов взять: вполне приличная раса, но первые их представители, с которым столкнулись земляне, оказались пиратами. Командир Гигантоманов, который не соизволил ни разу даже выйти на связь с Сурдиным, заочно не слишком-то нравился капитану «Гагарина». А своей интуиции Виктор Георгиевич привык доверять.

Поэтому, несмотря на спокойное и упорядоченное развитие обратной эвакуации, Сурдин не торопился отменять на корабле авральный режим. Секция безопасности по-прежнему бдела, все пассажиры корабля по-прежнему были собраны в центральной рубке — кроме Платона Николаевича, который дежурил в лазарете: приглядывал за Иваном, за рыбой Оли Кузнецовой и за грызунами Шармы. Ничего, лазарет защищен не хуже расположенного горизонтально в теле корабля бронированного «яйца» центральной рубки, в чьих двух макушках находились мостик и главный инженерный пост.

Кабир Шарма тоже спорил, что ему надо быть в свой биологической лаборатории, примыкающей к лазарету, да и пассажир Ойткопп просился туда же, но Сурдин им отказал. На самом деле он бы и Платона с Иваном отправил бы в операционную рубку, но понимал: если Ивана сейчас выпустить из лазарета, добром еще денек отлежаться не заставишь. Не настолько плохое у него уже состояние.

Сам Сурдин тоже находился на мостике, хотя вахта была не его. И даже не Чужеслава: должна была дежурить Элина. Но Чужеслав, как и положено во время аврала, обретался на главном инженерном посту. А у них, в рубке управления, дежурил Данила Румянцев из инженерной команды. Тогда как сам главный механик, Ургэл Бытасытов, нес вахту на резервном инженерном посту.

— Последний шаттл стыкуется, — сообщила Эли. — Сейчас отправим оставшийся десяток — и свободны, как ветер.