Я подхватил новый лист бумаги и начал аккуратно выводить.

«Есаул Ткачев сказал што я должен написать в ответ на ваше письмо все што я думаю и чуствую севодня и все што чуствовал когда мы встретились в первый рас…»

Да, я взял за основу начало рассказа «Цветы для Элджернона», которое пишет мышонок, только-только обретший разум в результате эксперимента[1]. Очень даже годное сравнение для того, кто впервые должен заявить о каких-то чувствах. Как когда-то говорили мне на уроках литературы, форма должна соответствовать содержанию. А то, что из-за топорности исполнения и очевидной безграмотности в итоге кто-то посмеется и перестанет играть в эти игры — так мне только того и надо. Еще и всем на будущее напомню, что я выходец из низов.

Хороший же план? Я зевнул, мозг в конце дня работал уже с трудом, но я все-таки довел дело с письмом до конца. И даже нашел солдата, что должен был передать его дальше Ткачеву. А теперь спать! Я дошел до кровати, рухнул, хорошенько выспался и был даже в прекрасном настроении, пока на свежую голову не осознал, что же именно вчера натворил.

Только бы никто не решил, что это та-а-а-а-ак романтично!

*["1] Там тоже особенность в том, что текст идет с ошибками.

В первый день после возвращения Ткачева мы слетали… И вернулись без каких-либо происшествий. Вот все три двойки вышли на свои маршруты, пролетели их туда-обратно, и немцы даже не подумали дать нам бой. Я даже расстроился. От того, что не проверил в бою свои новые навыки, и еще немного от того, что опять проехался на брюхе «МИКа» при посадке.

— Ха! Я так и знал! — прибежал ко мне сразу после этого Лукьянов и нырнул под самолет.

— Что знал?

— Что вы опять… Аэроплан ломать будете.

— Ничего я не ломал!

— Ну, не со зла, я понимаю, но ваши посадки… Про них уже легенды начинают ходить.

— Не может быть!

— Может! И как механик…

— Помощник механика.

— Как механик! Меня, между прочим, тоже повысили! В общем, это скольжение я заранее предусмотрел.

Я спрыгнул на землю к Лукьянову и действительно обнаружил на самолете незамеченную до этого доделку. Тот воспользовался тем, что на «МИКе» нижние лонжероны идут из цельного дерева, и еще больше усилил их, добавив снизу несколько полосок из алюминия, что и сыграли роль полозьев. Всего пара килограммов лишнего веса, но зато во время моего заезда на пузе самолет так ни за что и не зацепился, и ничего не сломал. По факту нам теперь только и останется, что поменять стойки шасси.

— Надо будет попробовать сделать их не жесткими, — погрузился в размышления Лукьянов. — Заложим свободный ход хотя бы градусов на десять и разопрем пружиной. По идее, такая конструкция сможет погасить хотя бы часть ударных нагрузок.

— Хорошая идея, — согласился я и задумался о том, что мои жесткие посадки невольно стали причиной развития еще одной важной части для любого самолета. И это точно не будет лишним: если вспомнить, как работали шасси на «Фоккере», то там точно были какие-то хитрости. И касание земли получалось мягче, и пробег короче. В общем, лишними новые колеса точно не будут!

Следом за мной тем временем приземлился Микаелянц, а потом почти одновременно подлетели к аэродрому пары Божич — Марков и Гусев — Ткачев. И да, несмотря на просьбы Мамаева допустить его до боевых операций, Вячеслав Матвеевич сегодня решил слетать лично. Очень ему хотелось проверить в деле и наши доделки по аэродинамике, и полет с пулеметом, и работу по маршруту.

— Было… поучительно, — поделился он первыми впечатлениями, собрав нас сразу после приземления. — Даже обидно, что никого не встретили, но… Не могу не признать, что германцы поступили разумно. Ваши прошлые вылеты заставили их считаться с нами, а тут еще численное преимущество в небе. Пожалуй, я бы тоже не стал принимать бой на чужих условиях.

— И что, думаете, теперь германцы дадут нам спокойно летать за линию фронта? — спросил присоединившийся к нам Орлов. Я обратил внимание, что он пришел не с пустыми руками. Присмотрелся: рядом с ним лежала свернутая карта… И, учитывая, что граф ничего не делает просто так, уверен: он точно что-то новенькое придумал для нашего следующего вылета.

Ну да не будем спешить.

— День-два, они пересоберут свои авиаотряды, чтобы обеспечить привычное преимущество в численности, и все вернется на круги своя, — Ткачев был настроен осторожно-пессимистично.

— Думаете, мы не сможем больше прорываться через линию фронта? — спросил я.

— Сможем, — Ткачев показал, что его осторожность была все же больше оптимистичная. — Однако это будет равная борьба. «Мораны» дадут преимущество в маневре, «Фоккеры» сохранят за собой пикирование и точность пулеметов.

— У нас еще есть ракеты.

— Думаю, рано или поздно враг поймет, что ими невозможно стрелять прицельно, и перестанет подставляться.

— А еще он может сам себе их установить. Может, полетаем и постреляем друг в друга? — неожиданно предложил Гусев, и от кого-кого, а от него такой сумасбродной идеи я не ожидал.

— Постреляем, — неожиданно поддержал его Ткачев. — Получив оружие, мы просто обязаны ждать, что оно рано или поздно появится и у врага. Однако стрелять будете не в воздухе, а то вы удачливые… Особенно вон Крылов! Еще ведь попадете. Поэтому поставим ракеты на земле, сами встанем за щитами. Для отработки ощущений, думаю, этого окажется более чем достаточно.

Хорошая идея: почти как проезд танком по окопу с новичками в свое время. Я оценил, как местные начали дорабатывать нашу тактику даже без моего участия. Следующий час как раз и прошел в разборе вылезших во время полетов ситуаций и возможных полезных тренировок. А потом Ткачев удивил нас всех еще раз.

— Мы с Сергеем Денисовичем вчера ночью собрали информацию со всех ваших последних вылетов, — начал он. — Время полета, маршруты, точки контакта с противником. Обычно все это тоже фиксируется, но очень условно. У вас же была точнейшая информация, которая в динамике позволила предположить места, откуда к нам могут вылетать аэропланы германцев.

— Как? — выдохнул Марков.

— Время реакции. Несмотря на общую стратегию перехвата нас еще до линии фронта, где-то «Фоккеры» успевали к вам чуть раньше, где-то чуть позже. Зная их среднюю скорость, было совсем несложно наложить ее на наши маршруты и получить несколько потенциальных точек их прифронтовых аэродромов.

— И что это нам даст? — задумался Гусев.

— Первое: найдя аэродром, мы фактически подтвердим для армии наличие у противника в этом месте узла снабжения минимум полкового, а то и корпусного уровня. Второе: это поможет нам самим строить маршруты как для встречного боя, так и для тихой разведки. И третье: никто не любит, когда над ним летает враг. Если сегодня немцы не стали нас встречать, то что будет, когда мы найдем их аэродром и сбросим на него пару бомб?

— Учитывая разброс, вряд ли попадем во что-то серьезное, даже если все шесть самолетов отправим с полной загрузкой, — сегодня был день Гусева спорить. — А с полной мы не отправимся, потому что враг точно нас встретит, а перегруз во время боя будет слишком дорого стоить.

— Именно, — ответил Орлов, дождавшись кивка Ткачева. — Именно поэтому мы разработали операцию «Арахна».

— Паучиха? — удивился Марков. — Почему?

— Подходит по смыслу. Простая ткачиха настолько возгордилась своим талантом, что бросила вызов богине. И да, она соткала полотно лучше, чем Афина. Но к чему это привело? Полотно сожгли, Арахна с горя повесилась, а Афина еще и после смерти превратила ее в ту самую паучиху, наказав вечно плести нити. В общем, это история обиды и неудачной мести. Немцев вот мы обидели, они попытались нам отомстить, теперь пришло время расплаты.

И дальше Орлов уже перешел к самому плану. Мы прилетаем двумя двойками. Первая, если враг не покажется, раззадорит его, скинув по гранате. Вторая налегке встретит тех, кто попробует подняться и дать бой. А в 1915-м нет мишени в воздухе легче, чем идущий на взлет самолет. Если враг так подставится, то мы с ним в теории могли бы и без ракет справиться.