— Дерева тебе, Василий, привезли доброго. А лучше поехали со мной?

— Все видят — маешься ты здесь, — неожиданно мягко поддержал меня Ярослав. — Лавки да столы — разве для рук твоих золотых это дело? С животин твоих вся детвора на сотню верст окрест пищит.

— Это, Василий, дар твой от Господа самого, — перекрестился батюшка Павел. — Негоже его на утварь переводить.

— Батюшка архимандрит не пустит, — неуверенно заметил плотник.

Уже согласен — слишком хороши инструменты, слишком велика тяга души к прекрасному.

— Ежели я попрошу — отпустит, — улыбнулся я.

— Жену-то, поди, в Мытищах сподручней чем в монастыре искать, — хохотнул Софроний.

— Поеду, Гелий Далматович, — пожал плечами Василий. — Не желаю более с зубоскалами этими жить.

Будем бренд мирового уровня на основе его игрушек создавать.

Совсем скоро зима превратит любое путешествие в рисковую авантюру, поэтому я был очень рад, что батюшка Евфимий успел добраться до Москвы к концу ноября. Снег уже лежит, ледяной ветер выбивает из тела саму жизнь, Русь старается лишний раз не разлучаться с очагами да печками, и до весны путешествовать из Киева в Москву и обратно никто без крайней нужды не станет.

Бывший епископ ныне носит духовный сан экзарха, и свои великолепные детективно-аналитические таланты применяет на архиважном для Руси направлении, в землях Киевских. Что-то вроде обремененного полномочиями представителя церковного центра в провинции, аналог (с натяжкой) католического Папского легата. Евфимий первым из «большого аппарата» меня заметил. Первый увез в Москву мои громоотводы и тандыры. И первый пойдет на эшафот, если меня нарекут Антихристом — это позволяет не сомневаться в его личной мотивации, и само его назначение служит сигналом от Патриарха: Церковь знает правду, и старается сделать так, чтобы никто «малых сих» с пути не сбивал.

Выделенная мне во Дворе мыслильня лишена привычного мне по Мытищам комфорта. Обживаться здесь я принципиально не хочу: минимум рационального удобства давно достигнут, и этого достаточно. Шкафы полны папок и свитков, на столе — аккуратная стопка листов на месте «исходящих» и полная пустота на «входящих»: все утро бухгалтерию Государеву разбирал, искал сырье для новой волны чисток аппарата от паразитов. Никогда чистки не кончаются, слишком несовершенна природа людская, но и пускать на самотек дела нельзя — приходится искать кровавый баланс для минимизации негативного влияния коррупции.

— Рад тебе, батюшка, — поприветствовал я экзарха.

Крепкий мужчина «в самом расцвете сил» за прошедшие годы покрылся сединой, украсился глубокими морщинами, похудел, но телесная немощь ничего не смогла сделать с выправкой, уверенной походкой и взглядом, который не «смотрел», а словно передавал информацию дальше, мозгу.

Отдав слуге темно-бордовую мантию, украшенную спереди и сзади широкими зелеными скрижалями с крестами и евангельскими символами, Евфимий улыбнулся в ответ:

— Сто лет, сто зим, Гелий Далматович! И я рад тебе. Рад, что громоотводы великой пользою для всего Православного мира обернулись.

Радуется, что не ошибся.

— То ли еще будет, батюшка, — хмыкнул я. — Присаживайся, отдохни с дороги. Булки горячие есть, сладкие да сдобные. Отвары горячие, ароматные. Или тазик с водою горячей, ноги отогреть?

Оправив темно-вишневую, «глубокого», поглощающего свет оттенка рясу с золотой тесьмой по краям, Евфимий уселся, стукнув друг о дружку рамками двух панагий на своей груди и чудом не дав им ударить о наперстый крест. Сняв с головы черный, высокий клобук с вышитым спереди небольшим крестом, он аккуратно положил его на поднесенную слугой подушечку:

— Благодарю за гостеприимство твое, Гелий Далматович. Не нужно ничего — Его Святейшество зело радушно встретил.

Отчет начальству — первое дело, а ко мне Евфимий заехал по личной инициативе, и я это ценю.

— В Киеве погода помягче, — начал потихоньку переходить к делу экзарх. — И урожаи не нашим чета. Поговаривают — «Москва земли Киевские объедать собирается», мол, Государь дружинников специальных набирает, хлеб у тамошних крестьян отбирать.

И почему это настолько сильно напоминает мне мантры конца XX века? Ладно тогда, когда хоть какие-то основания для таких мифов были, пусть и с натяжкой, но теперь-то?

— Любят люди страшилки выдумывать, — пожал я плечами. — На кой Государю своих же людишек хлеба лишать? Он за каждого радеет, денно и нощно за нас, сирых, Господу молится. Но, ежели начистоту, мне, грешному, такие слухи предпочтительнее старых.

Взбудоражатся крестьяне, тайников с хлебом наделают, и этим эффект и ограничится: не придут Государевы «хозрасчеты», и хлеб из окрестных лесов обратно в лари перекочует, а «Антихрист» останется. Может самому через купечество свое чего-нибудь «вбрасывать» заведомо нелепое, но страшное? Подумаю — нормальный рычаг воздействия. Если народу не подбрасывать «бодрящие» темы, он, зараза, начинает о реально важном думать.

— Слухи — что трава сорная, — вздохнул Евфимий. — Парочку приходских в Киеве от Церкви отлучили, смилуйся, Господь, над их душами грешными, — перекрестились. — За речи неразумные. О «печати Антихристовой» говорили, о «хитростях данайских», про чудеса неправедные, без благословления…

Я скривился как от монастырской каши «старого образца». Кушал ее, конечно, и не без радости — другого-то все равно на столе не сыскать — но до чего же было невкусно!

— Не ведают, что творят, — вздохнув, развел руками Евфимий. — За шкуру свою, саны да деньги этакую погань в головы неразумные садят. Как попу-то из прихода своего не верить?

— Не виню люд простой, батюшка, — заверил я. — И даже люд чуть выше не виню — не сами батюшки сельские погань выдумывают, им оно просто не нужно: на приход его никто не зарится, мелка добыча.

— Мелка, — согласился экзарх. — Я також посчитал, посему увещеваниями да воззваниями к совести приходских узнал, что погань им в уста иереи вложили. Тож ныне от Церкви отлучены. И в них совесть разбудить вышло, свидетельства супротив Архимандрита Печерского дали. Сана лишен за попустительство, но отлучать от Церкви словно и не за что оказалось, — Евфимий развел руками.

— Понимаю великую сложность труда твоего праведного, батюшка, — кивнул я.

На каждом этапе годами и десятилетиями «держащие» систему люди пытались не мытьем, так катаньем противодействовать, сбивать с пути, увещевать, молиться, завуалированно угрожать, кланяться подарками — все, что всегда и везде бывает при попытке «почистить» большую структуру.

— Далее епископу строгое внушение объявили, да предписали клир от смутных речей очистить. Это — все, что мы могли сделать, — добавил экзарх.

Не в беспомощности расписался, а в принятии объективной реальности — это немалого интеллекта и знаний о мире требует.

— Не перекрыть источник погани сей, — продолжил Евфимий. — Широко расползлись, многие тысячи людей смущают. Слухи — что воздух. Людей наказывать и далее можно, но воздух от Церкви не отлучишь — не поможет сие.

— Понимаю, батюшка, — улыбнулся я. — Спасибо, что рассказал сие. Уверен — Церковь крепко о противодействии слухам думает, и я думать стану.

— Добро́, — улыбнувшись, Евфимий поднялся со стула и надел поднесенный ему клобук. — В страхе корень всего, — развел руки, позволив слуге надеть мантию. — А страх от перемен проистекает. Велики перемены нынче, неспокойны земли католические. Нет в людях простых зла — напуганы просто, дрожь земли под ногами чуют. И не благодари — не для того Церковь стоит, чтобы глаза на мракобесие да погань закрывать. Но и не для того, чтобы за каждый шепоток карать, — епископ закончил облачаться и посмотрел мне в глаза. — Не тревожься, Гелий Далматович. Великую пользу ты Руси приносишь. Церковь с тобой, и Государь тебя шибко любит. Не серчай на него, что со слухами борьбы через силы свои державные не затевает: привык он так.

— Не серчаю, батюшка, — кивнул я, поднимаясь со стула для нормального прощания с уважаемым гостем. — Сам бы на месте его так делал. Тяжела шапка Мономаха, и мы здесь для того, чтобы горечи Государевы уменьшать, а радости ему — прибавлять.