— Не положено еще. К счастью, есаул Ткачев согласился взять меня в 21-й авиаотряд охотником, так что это ненадолго.

— Охотником? — поммех явно удивился. — А у вас образования, значит, нет. Или это из-за возраста?

С каждым его словом и каждым виноватым взглядом я все больше чувствовал, что охотники, кажется, не настолько круты, как это звучало для ничего не понимающего гостя из 21 века. Так и оказалось… Я раньше думал, что вольноопределяющиеся — это просто название добровольцев, но нет. Это оказался целый институт для подтягивания в армию интеллигенции и формирования из нее офицерского корпуса.

Есть образование — можешь идти вольноопределяющимся. Срок службы в той же авиации до войны был полтора года действительной и шестнадцать лет запаса, если же обычный призыв, то четыре года. Конечно, война в чем-то всех уравняла, все служили до победы, но и тут имелись свои нюансы. Вольноопределяющиеся, налетав положенные часы и сдав экзамен, через год могли претендовать на офицерское звание и соответствующий ему чин. И даже провалившись, все равно получили бы унтер-офицера.

— А охотникам, значит, ничего? — уточнил я. — Какие погоны заслужил, с такими и ходи?

— Почти, — закивал поммех. — И экзамен еще не через год, а через месяц. Но попроще, просто чтобы подтвердить свою квалификацию.

— Что-то такое Ткачев говорил.

— Значит, сам у вас будет принимать. Повезло.

— И сказал, что одним из условий будет подготовка своего самолета.

— Ничего себе, — Лукьянов подобрался, оценив важность момента, а потом, чтобы подбодрить меня, добавил. — Зато в отличие от обычных призывников вы сами выбираете, где служить. А чины — разве ж это главное?

И сразу стало понятно, что передо мной еще недавний студент, но… В чем-то он на самом деле прав. В обычной жизни отказываться от привилегий я бы не стал, но, умерев и попав в чужое время, начинаешь на все смотреть немного по-другому.

— Точно не главное, поммех! — я треснул Лукьянова по плечу. — Ладно, если с деревяшками закончили, то, может, успеем сегодня и двигатель хотя бы одним глазом посмотреть? А там и кто знает, куда кривая выведет!

Вячеслав Матвеевич Ткачев закончил работы в ангаре только под вечер. Проклятые «Гномы» уже после третьего-четвертого вылета начинали капризничать из-за нагорающего на цилиндрах масла, и только полная разборка могла решить этот вопрос. А говорят, у немцев с их «Мерседесами» такой проблемы нет. Впрочем, мало ли что про них говорят.

Есаул потянулся, и тут же заныло колено. Той самой ноги, которой он зажимал дыру в масляном баке, возвращаясь с разведки в первый год войны. Начали они хорошо: именно тогда, в 1914-м, он заметил движения австрийцев, армия получила возможность их встретить, а он — свой Георгий. В этом году все шло гораздо сложнее, но Ткачевы, начиная с прадеда, получившего потомственное дворянство еще при Екатерине Великой, никогда не жаловались.

Вот и он: летал, смотрел, как летают другие, и постоянно думал, а можно ли как-то сделать так, чтобы самолеты не подводили, чтобы все эти такие молодые пилоты, вырванные из обычной жизни, смогли вернуться домой. Поэтому и сегодня вечером, перед очередным полетом, он будет готовить свои «Материалы по тактике воздушного боя», и кто знает, может, даже когда его самого собьют, уже они помогут довести его дело до конца.

Выйдя из ангара, Ткачев оглядел взлетное поле. Все затемнено, как и положено, патрули тоже себя не выдают — хорошо. А вот что не очень радовало есаула, так это расслабленность тех, на ком должно было держаться небо России. Из-за отступления в Волковыске собралось три авиаотряда, почти три сотни человек, и кто из них занимался делом после захода солнца? Возможно, водители грузовиков, которые возили запасы топлива. Из-за нехватки машин тем, что еще были в строю, приходилось мотаться по тылам в разы чаще, чем оно было задумано. И машины ломались еще больше.

А кому-то в это время как будто было и нечем заняться.

— И это в том числе и моя ведь задача, — сжимал он кулаки. — Придумать, решить, заставить…

Насколько все было просто с нестроевыми чинами: для них всегда имелась работа, где можно было нагрузить и мозги, и руки. С офицерами же приходилось сложнее. Летать-то они были готовы в любое время дня и ночи, не было среди них трусов. Но в то же время не было в авиаотряде ресурсов, чтобы дать им что-то большее, чем один вылет раз в два-три дня. Еще пару часов в неделю он проводил разборы полетов и обсуждения тактики сражений — всего пару часов, на которые он, Ткачев, успевал набрать материала и фактуры. А остальное время… Люди были предоставлены сами себе, и кто знает, что в эти часы творилось у них на душе. Впрочем, точно ничего хорошего. До авиации Вячеслав Матвеевич успел послужил в артиллерии и прекрасно понимал опасность безделья.

Неожиданно есаул заметил, что в четвертом ангаре горит свет. Непорядок, конечно, лишние траты ценного топлива, но… Место для работы было уж больно странное. Недолго думая, Ткачев подошел поближе, приоткрыл дверь и с удивлением увидел ползающих по еще недавно похожему на груду дерева «Ньюпору-десятке» новенького и одного из механиков-студентов. Кажется, Лукьянов, единственный, кто не испугался взять на себя проклятый ангар.

Вот и сейчас. Вместо пары механиков с помощниками тут были только эти двое. Но и сами по себе они успели очень и очень немало. Лукьянов пустил в ход все сделанные заранее детали, и они в рекордные сроки заменили сломанные лонжероны с нервюрами, просто подогнав уже готовые и высушенные деревяшки. Потом вернули на место двигатель и даже, судя по запаху, запускали его для проверки… Выходит, цилиндры не пострадали и оставалось только поменять обвязку. Опять готовые детали, что сильно экономило время, но все равно. Немаленькая работа даже для целой команды.

Тут цепкий взгляд Ткачева выхватил брошенные в углу вещи новенького… А ведь получалось, что этот Крылов даже не пошел устраиваться — сразу сюда рванул.

— Вот эти тросы от педалей тянем к хвосту аэроплана, — механик командовал пилотом, парень — тридцатипятилетним мужиком, и того это совершенно не смущало.

— Сюда?

— Нет. Туда пойдут рули высоты от ручки, а эти снизу. Натягивайте… Хорошо!

Ткачев уже хотел было прикрыть дверь, когда его взгляд зацепился за еще одну странность. Необычную конструкцию на переднем краю крыльев. Такой никогда не было ни на «Моранах», ни на «Ньюпорах», даже на новых. Неужели эти двое придумали что-то свое? Остановить их? Есаул уже почти сделал шаг вперед, когда до него снова донеслись голоса.

— А как, вы сказали, эти штуки называются, передние крылки?

— Почти. Предкрылки, — Крылов, закончив с тросами, вернулся к штопанью крыла, и это выходило у него даже ловчее, чем у самого есаула. Если раньше у Ткачева еще мелькали мысли, что есть в этом старике что-то подозрительное, то теперь даже без доклада от 6-го эскадрона становилось понятно: этот свой. Неуклюжий, не самый опытный, но свой, крылатый.

— А расскажите еще раз, как они работают?

— Ну, давай еще раз, — было понятно, что Крылов улыбается. — Смотри, самолет летит, когда работает подъемная сила; чтобы она работала, нам нужна определенная скорость. Не будет ее, и воздух сорвется с крыла, и самолет сразу рухнет в штопор. Не лететь будет, а как кусок тряпки закрутится.

— Ай! — выдохнул студент, в которого, похоже, та самая тряпка и прилетела. — А дальше?

— А дальше идут хитрости, — продолжил свой рассказ Крылов. — Если просто направить самолет вниз, то градусов пятнадцать — и все, капут. Но в том-то и дело, что вместе с пикированием приходит и ускорение, а оно все меняет. Николай Егорович Жуковский, умнейший человек, уже давно об этом писал, выводя специальный термин «угол атаки». Когда он равен нулю, то самолет летит точно навстречу идущему на него потоку воздуха, 2 градуса вверх, как у крыльев самолета в обычном положении, и вовсе будет идеально для подъемной силы. И этот угол атаки никак не связан с землей. Вернее, при ровном полете он как будто ей параллелен, но стоит нам ускориться в пикировании или наборе высоты, как он начинает словно нагонять нас. Есть скорость, есть угол атаки, и самолет никогда не упадет! — голос новенького на мгновение сбился. — Точнее, дальше все будет упираться уже не в воздух, а в крепость крыла. Не выдержит тот же «Ньюпор» выхода из пикирования даже на шестьдесят градусов. Но это сейчас! Придет время, появятся новые мощные двигатели, крылья станут крепче, и нам покорятся не то что двести километров в час и шестьдесят градусов, мы скорость звука со всеми ее хитростями поставим себе на службу.