Поп Василий, полагаю, уже сварен, но такому и это слишком милосердно.

— Что за народ? — апатично вздохнул Государь. — В масле варишь, на кол сажаешь, порешь, палками бьешь, а он все беды от меня прячет и прячет.

— Пережитки старого мышления, — предположил я.

— Опять Макарий попов своих, что деток переморили, выгораживать станет, — поморщился Иван Васильевич. — В гордыню впал, как патриаршество принял, — поднял взгляд на меня. — Сказывали — у тебя по зиме гостил?

Зачем спрашивать, если и так все знаешь?

— Гостил, — спокойно подтвердил я. — В лихорадке слег. Епископы перепугались, погрузили его в карету с обогревом, да в поликлинику привезли.

Карета — мой подарок. Обогревается железным ящиком с углями.

— Две седмицы выхаживали, — продолжил я и признался. — Испугался я тогда — помрет у меня в гостях, что Русь скажет?

— Помер, и Бог с ним, прости-Господи, — перекрестился Иван Васильевич.

— … е…ий…А…а…ович, — донес ветер обрывки моего имени-отчества.

— Вредный стал, мочи нет, — продолжил Государь и прямо спросил. — Сколько Макарию еще осталось?

У нас о Макарии с Государем мнение разное — я старика всей душой люблю. Умница, эрудит, за просвещение радеет, мне по гроб жизни за патриаршество обязан. Не личное, а как церковный институт, который образовался в Третьем Риме. Тогда, в лихорадке, Макарий мне прямо так и заявил — человек-то помрет, а Патриарх, слава Богу, останется.

Я развел руками:

— Сие только Господу ведомо.

Заметив раздражение на лице Ивана, исправился:

— Плох Макарий — организм крепкий, но свое уже почти отработал. От полугода до трех на выпуклый глаз.

— Подождем, — удовлетворенно буркнул Государь. — А мне? — неожиданно ухмыльнулся.

Подкалывает — гадания мои точными при всем желании не назовешь.

— Многие лета, — ответил я формулой.

Пока Царь грозил мне пальцем, издалека послышалось более разборчивое:

— Гелий Далматови-и-ич!..

Узнал голос — Никодиму Петровичу принадлежит, моему «походному» археологу средневекового (то есть максимально общего) толка.

— Кто там надрывается? — повернулся на звук Царь.

— Ученый мой. Дозволь его принять? Он так орать за зря не будет.

— Принимай, — дозволил Государь.

Вид недовольный, но любопытство на лице прятать нужным не считает.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — облачко пыли и спины верховой дружины пока не позволяли увидеть ученого, но вопль его уже близко.

Дружинники уплотнились, организовав проход для визитера.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — одновременно с новым криком в «коридоре» появился взмыленный тридцатилетний тощий бородач на еще более взмыленном коне. — Гелий Далматович, беда!!! — конкретизировал он и принялся натягивать уздцы, остановив коня аккурат около телеги. — Морозовская дружина ценнейший научный экземпляр отдавать не хочет! — наябедничав, осознал, кто со мной в телеге сидит и прямо с коня рухнул лицом в дорожную пыль. — Не вели казнить, великий Государь!

— Не велю, — пообещал Иван Васильевич. — Забирайся к нам, — пригласил и, пока светило отечественной археологии поднималось, спросил. — Как звать?

— Никодимом, Государь! — отвесив поясной поклон, ученый запрыгнул на телегу. — Сыном Петра, — представившись, жалобно посмотрел на меня.

— Садись, — хлопнул я по сиденью рядом с собой. — Да рассказывай.

— Садись, — подтвердил Иван Васильевич.

Никодим сел:

— Впереди — река, из обрыва ее кость торчала. Морозовские сами выкопали. Оказалось — череп гигантского оленя, навроде того, что в музее Мытищинском выставлен, только у нас по кусочкам собран, а сей — целый, с рогами! — помрачнев, ученый добавил. — Был. Ежели бы Вадим, меньшой наш археолог, не углядел, как Морозовцы черепом сим друг дружку бодать пытаются, мы бы и не узнали. Прошу тебя, Гелий Далматович, спаси находку!

— Морозовские, значит, — хмыкнул Государь.

— Надо ехать, — сообщил я ему.

— Поехали, — решил развеяться Иван Васильевич. — Коня мне!

— И мне коня, — добавил я.

— Двух, Гелий Далматович? — указал Гришка на лошадку Никодима.

В мыле и дышит тяжело. Заслужила отдых.

— Двух, — подтвердил я.

Когда мы оседлали коней и бодрой рысью направились вперед, где частично состоящий из «детей боярских» арьергард уперся в реку Березину, нас словно сама собой окружила дружина. Две — Государева и моя — поэтому смотреть диковину мы поехали отрядом в пару сотен человек.

Всюду голоса, скрипы, стуки и топот. Всюду люди, кони и телеги. Все как один расступаются и приветствуют Ивана Васильевича земным поклоном, а после него сразу же берутся обратно за поводья, ремни, колеса, мешки и ящики. Исполинская змея армии почти остановилась и начала оживленно готовиться к двухдневному отдыху на берегу Березины — нужно подождать отставший обоз, поэтому переправляться будем только через пару дней. Миновав сооружающиеся на лугу и поредевшем лесочке шалаши, палатки и шатры людей побогаче, мы ускорились, и через пять минут скачки увидели блеснувшую на солнце ленту реки.

— Вадим твой череп-то отдать просил, или просто до тебя побежал? — спросил Царь Никодима.

— Просил, Государь, — поклонился ученый прямо в седле. — У нас милостью твоей великой грамотки есть, о праве изымать уникальные археологические находки, ежели они не сделаны из серебра, золота да других ценных материалов.

Года четыре назад у Ивана Васильевича я такую попросил, поняв, что народу косточки да горшки битые не шибко интересны, зато интересно время люда ученого тратить на вопросы да торг. «Кости и осколки» здесь описывают львиную долю находок, потому что иным на Руси спокойно пользуются — недавно один из наших командированных печников в доме «дитя боярского» котел нашел аж десятого века, со штампом мастера французского. Рассказал, мы выкупили, печник получил премию за внимательность, а я сильно задумался — сколько вообще достойных музея артефактов бытовыми предметами в хозяйствах служа?

— Помню грамотку сию, — соврал Царь. — А морозовские, стало быть, не отдали?

— Не отдали, и даже не продали, Государь. Да еще и зубы выбить грозились.

Я едва удержался, чтобы не поежиться, и потрогал языком лунку на месте верхней левой «семерки». Загнила, собака такая. Дырочка крохотная, и в мои времена это даже проблемой бы не считалось, а в этом я решил не рисковать здоровыми зубами, и очаг заражения велел удалить. До сих пор кошмары о том, как я к креслу ремнями пристегнутый сижу, а ко мне доктор со щипцами подходит… Спаси и сохрани от кариеса поганого, Господи!

Крутой берег уже успели обжить — дымят костры, наливается в котлы вода, возводится временное жилье и, конечно же, выкапываются туалеты — вон там, в отдалении. С берега открывался широкий вид на стелющуюся до самого горизонта, поросшую нежной весенней травой степь, среди которой черной извилистой нитью пролегал тракт.

В полусотне метров справа берег начинает снижаться, река — рассыпаться на огибающие камни мелкие потоки, а мы приехали на занятый Семеном Федоровичем Морозовым участок. Глава крепкого боярского рода средней руки пришел со своей сотней первого разряда и двумя сотнями второго разряда. Вся его дружина одета в мои латы и тегиляи с бронепластинами, да вооружена моими пищалями да саблями. Лично не знакомы, просто за прошедшие годы Мытищи выпустили на рынок столько продукции, что она стала привычным элементом русского бытия.

Семен Федорович успел встретить нас лично, в латах, во главе тяжелой сотни. Без коней выглядит слабовато, но зачем верхом по временному дому ездить?

— Здравствуй, великий Государь, — поклонился он, а следом поклонились остальные.

— Здравствуй и ты, Семен Федорович, — благодушно ответил Государь.

— Вон там, — шепнул мне Никодим, указав вперед.

За спинами солдат стояла телега с бархатной подушкой, на которой лежал накрытый лазурной тканью череп. Из телеги, вверх и в стороны, тянулись огромные рога. Метра три ширина? Правый немного выглядывает из-под ткани.