— Спасибо, Гелий Далматович, — поблагодарив, кузнец направился к телеге, на ходу снимая заячьи варежки и засовывая их за не лишенный лоска льняной, с вышивкой, поясок.

Карманы я «изобрел», но лепить их на внешнюю сторону одежды пока не рискнул — а ну как убоится народ такой великой перемены? Нашил внутри — два в районе груди на тулупе, но попользоваться ими покуда не удалось: нечего класть. Мы тоже подошли поближе — заодно профессионализм кузнеца оценим.

— Руда медная, с рудника Полевского, что на Урале, — указал Афанасий на заставленную огромными корзинами с бурой, с зеленоватыми прожилками рудой, телегу.

Морально приготовившись «отработать» опоздание крепкой демонстрацией компетентности, Петр засучил рукава и взял кусок руды:

— Работал с такою, — взвесил кусок на ладони, достал из-за пояса маленький молоточек и сильно ударил, развалив кусок на кусочки поменьше. — Руда знатная, — вынес вердикт и понюхал руду. — И серы не шибко много. В горне добро потерпит.

— Худой не возим, — буркнул купец.

Петр тем временем шагнул к другой телеге с рудой — здесь не медь, а «ассорти» — и взялся за темно-серый, металлически блестящий, кусок:

— Слюдка железная, — провел по кромке пальцем и щелкнул по ней ногтем. — Крепка. На лучшие клинки пойдет, только дробить ее, дробить старательней надо — крупно не возьмешь, в домнице сплошняком спекется.

Положив руду на место, Петр взял другую, красно-бурую, рыхлую даже мой глаз «чайника».

— Болотная руда. Наша, местная? — посмотрел на Афанасия.

— Наша, — подтвердил тот.

— Много породы в ней пустой, угля на мытье да обжиг лишнего уйдет, но на грубое железо, скобы да гвозди сгодится.

— Дешево и сердито, — ввернул я лингвистический «привет» из будущего.

На лице мужиков мелькнуло многократно мною виденное выражение обдумывания, одобрения и интеграции в свой лексикон.

— Дешево-то оно дешево, да напрасно переводить грешно, — заметил Афанасий.

— Спасибо за наказ твой, Афанасий, — продемонстрировал смирение кузнец и продолжил свой путь вдоль телег, миновав груженую болотной рудой третью и остановившись у четвертой, груженной местными «чушками»-крицами темно-серого цвета.

— Цвет светлый, зерно мелкое, — Петр достал из-за пояса напильник и провел им по крице, оставив яркую царапину. — Мягкое железо, ковкое, на косы, топоры да прочую утварь домашнюю. В горне не горит, а паяется подобно меди.

И телега номер пять, с чушками потемнее, с синеватым отливом и вкраплениями чего-то стекловидного. Полагаю — шлаки, потом Клима спрошу, чтобы не терять лица перед работниками.

Постучав молоточком, Петр заявил:

— А это крица жесткая, пережженая чуток — угля в ней много осталось. Задешево отдали? — снова спросил Афанасия.

— Хорошо сторговался, — скромно похвалился тот.

— Хорошо, — подтвердил для меня ключник.

— Добро́, — одобрил сделку и кузнец. — Ломать да перековывать ее в узор придется, чтоб шлак (точно шлак!) вышел. Но мне и грязнее руду мыть приходилось, ежели обжечь да водуть правильно, сталь крепкая получится — на резцы, на наконечники боевые…

Видна легкая профессиональная деформация в военную сторону, но это хорошо — там уровень работы все-таки посложнее ковки тех же топоров да лопат.

Закончив, Петр обвел телеги взором и перешел к финальной части «собеседования»:

— Всякому металлу свой норов и своя работа. Медь — для красоты да литья. Мягкое железо — для силы крестьянской. Стальная крица — доблести воинской. Руда — душа металла, а труд кузнечный — душу эту вынуть да в дело употребить.

— Добро говоришь, — похвалил Клим. — Ежели не будешь как сегодня плошать, цена словам твоим повыше станет, а покуда… — развел руками.

— Не оплошаю, Клим Игнатьевич, — отвесил земной поклон кузнец. — У тебя, Гелий Далматович, — отвесил и мне. — Работать, сказывают, счастье великое. Милостью Данилы Романовича сироту твоего отметили да путь указали. Не оплошаю — вот вам крест! — широко перекрестился.

— Добро́, — кивнул я. — Ну ступай, обживай кузню, Петр. Счастье Господь один дарует, не я, но ежели плошать не будешь, а знания свои на благо наше общее применять со старанием великим станешь, обретешь уважение моё и деньги большие. До весны — два рубля на месяц тебе кладу. Восемь часов на меня трудишься, далее скок хошь можешь на сторону ковать, токмо за уголь и руду Климу Игнатьевичу плати. По весне, ежели доволен тобой буду, потолкуем об оплате твоей снова.

— Велика щедрость твоя, Гелий Далматович, — поклонился Петр. — От всего сердца благодарю тебя за доброту к холопу твоему, — выпрямившись, он обозначил шажок к выходу, получил мой кивок и рысцой убежал со склада.

Гуляют, значит, по Москве, слухи добрые. Уж не умышленно ли Данила их распускает, чтобы кадров побольше ко мне толковых попасть пыталось? Может поменьше начать платить? Типа «за резюме» и идею моего личного благосостояния работаешь, потом в любую кузницу с руками оторвут, на самого Палеолога трудился! Не, средневековые русичи к корпоративной солидарности холодны, но обладают по-настоящему редким в мои прежние времена качеством — благодарностью к тем, кто вручил им путевку в качественно новую жизнь.

Шелк я принял еще вчера, а сейчас мы досмотрели и сверили с записями остальное: два бочонка смолы и боченок дёгтя, несколько «штук» льна, пенька для самостоятельной переработки в веревки, кожа сыромятная — на технические нужды — и юфть, кожа выделанная, на обувку: сапожник у нас есть. Далее — всегда нужные сало да воск. Первое — дурного качества, не для еды, но для мыла и смазывания дверных петлей да механизмов. Воск, понятное дело, на свечи, натирание дощечек для письма и полов в моем тереме.

С сырьем — всё, теперь готовые изделия: немного деревянной посуды, пара ящиков с глиняными горшками да кувшинами, ящичек с замками да ключами, ящик со скобами, ящик с гвоздями — это все всегда нужно, потому что стройки у нас не останавливаются.

Пользуясь случаем, прошу поставить лайк. Большое спасибо!)

Сергеем Петровичем зовут нашего двадцатичетырехлетнего мастера-архитектора. Он здесь уже старожил, по его чертежам да под его руководством базовая инфраструктура строилась, а теперь мы будем возводить водяное колесо. «Архитектор» он чисто по диплому, а так — нормальный средневековый инженер заоблачной квалификации: от моста до домны и сортира деревенского в пяти вариантах че хошь отгрохает. Изрядно подкован в смежных областях — литьё, другое кузнечное дело, да каменное ремесло. Помимо этого, обладает блестящими знаниями математики, умеет варить целебные отвары, шпарит на латыни, греческом и итальянском как на родных, а главное — имеет очень понятную и гарантирующую старания мотивацию, которую без обиняков выложил в день нашего знакомства:

— Ты, Гелий Далматович, не смотри, что не иноземец сирота твой. Меня итальянские мастера учили, да на совесть — до сих пор от розог шрамы не зажили. Показать?

Я, конечно, смотреть на эту часть портфолио отказался и не стал Сергея «разворачивать», потому что начало переезда выдалось сумбурным, а очереди из архитекторов за забором не оказалось. Не пожалел с тих пор ни разу — Сергей Петрович оказался не только профессионалом со всеми потребными компетенциями, но и приятным и интересным в общении человеком.

Нынче на дворе серенькое зимнее утро двадцать первого декабря, до Рождества рукою подать, легкий морозец — минус два — бодрит, а отсутствие ветра и тучек обещают неплохой денёк.

Речушка наша, в силу скорости течения и обилия питающих ее ручейков, на зиму не замерзает, поэтому сегодня мы с Сергеем идем в последний раз «прицеливаться» к месту будущего водяного колеса. Моделька на базе имеющегося на территории поместья чуть дальше ручья — он нас и водой обеспечивает — построена и успешно работает. Не простое колесо из этих времен, в лопасти которого упирается сама речушка, а усовершенствованное. Удивительно, насколько в любом изобретении важна его концепция. Если концепция есть, остальное лишь дело техники, и пофигу, если «технику» подтягивать до этапа воплощения концепта приходится столетиями. Антиграв, например, Жюль Верн уже давным-давно «изобрел», и то, что его в материи пока не соорудили, лишь вопрос времени.