Параллельно цвело, пахло на всю Русь и удивляло народ родильное отделение. Тяжело барьер неприятия было сломать — где это видано, чтобы мужик роды принимал? Предки за такое на осинке срамника вешали! Хорошо, что в нашем поместье много деток рождается, а гости сие видят, с матерями и главами семейств разговаривают. Статистика очень не всегда ломает «так не принято», но здесь у нас получилось. Патриархат на Руси. Суровый, дремучий даже, от такого феминистки моих времен моментальный разрыв всех органов чисто от возмущения получали, но жена — это жена, а жена на сносях, да еще и первенца носящая, это так сказать жена втройне. Тихо, осторожно, маневрируя и вовремя замолкая на пороге супружьего гнева капает она на мозги супруга, точит сердце его шовинистическое — хочет в Греческой Слободке рожать, и все тут!

Здесь тоже купцы впереди всех оказались, и после первых успешных родов купчихи, к нам тут же потянулись другие. Роды формата «уже со схватками приехали» — полтора рубля, и почти все они не за процедуру, а за три дня наблюдений и пользования отдельной чистенькой палатой. Бонусом — «ликбез» на тему обращения с грудничками. Надо руки мыть почаще, да. Снедаемые гормональным «материнским коктейлем» купчихи, ошалев от того, насколько роды у нас отличаются от стандартной темной комнатушки с грязной и беззубой (это у них «визуальное резюме» такое, чем страннее и страшнее выглядит, тем типа круче специалистка) бабкой-повитухой, слушают «ликбез» с трогательным прилежанием, а главное — стараются соблюдать рекомендации.

В свете всего вышеперечисленного визит кого-то реально важного и не связанного со мной и Захарьиными был всего лишь вопросом времени, и время это настало почти перед самым началом похода, в последнее воскресенье сего августа.

Лучше «компромиссной фигуры» для окончательного прояснения ситуации чем Федор Максимович Строганов было не сыскать. Один из богатейших людей Руси, но не участвует в боярской возне в тени Трона. Прибыл он к нам в районе обеда, навеселе. В воскресенье-то! Грех большой, но механизм греха понятен: сильно Федор Максимович болью зубной маялся, и «обезболивался» единственным известным способом. Вредным способом, но о том Русь покуда не знает.

Такого большого человека встречали как положено: мной лично, у входа в поликлинику. Рядышком — сегодняшний «дежурный зубодёр» и симпатичная санитарка в строгой, закрытой одежде, но Строганову от боли и страхов отвлечься ее хватит.

Знакомство я затягивать не стал — после первых слов, поклонов и кивков лично проводил Федора Максимовича в кабинет и посидел там, пока «соле-пушному магнату» тщательно промывали никогда не ведавшую ухода пасть, пытаясь обеспечить хоть какую-то «санитарность», а потом щипцами, через богатырский вой, вытянули корень зла — правую нижнюю «шестерку», после этого вежливо попросив остаться в поликлинике на пару недель, чтобы убрать остальные гнилые пеньки. Нет, сразу нельзя, придется еще помучиться. Нельзя потому что помрешь, оно нам надо? И что, что крепкий? Рот, уважаемый, это часть головы. Ослепнуть от заразы в лунку попавшей хочешь? Вот и молодец.

Федор Максимович даже в таком, опухшем виде, с застарелой и добавившейся болью во рту, сидел так, как сидят люди, у которых под седалищем не кресло, а так сказать активы. Он и по земле ходит так же, как по ним. В прямом смысле — порой ставя ногу не на имеющуюся ровную поверхность, а широко и проверяя опору на прочность: так он многие годы хаживал по миллионам бочек с солью на складах и кораблях.

Одетый в свежую белую рубаху, свежие же штаны и мягенькие домашние поршни, жилистый, с обветренным лицом и волосатыми, с увеличенными артритом суставами руками «олигарх» очень похвально держал лицо, мучаясь одновременно от последствий операции и похмелья. Сидели у открытого окошка с видом на тщедушный, не успевший вырасти сад, откуда нас обдувало теплым ласковым ветерком, несущим мой любимый запах — запах моего большого и шумного дома. Я потягивал полезный отвар на травках свежего урожая, а гость через стол от меня довольствовался сплетенными на столе кистями. Зачем ему свои руки, если есть специально нанятые для этого люди? Один из них держит обернутый тряпицей кусок льда — ледник в поместье вырыли чуть ли не в первую очередь — у щеки, а второй — византийскую серебряную плевательницу с золотой вязью, куда «олигарх» время от времени сплевывал слюну и кровь, стараясь не тревожить закушенную ватку.

Плевательница — придуманный экспромтом и врученный заранее подарок.

— Очень рад тебе, Федор Максимович, — честно признался я. — Настолько, что хоть сейчас ногами в пляс иди, при всем уважении к твоим нынешним страданиям.

Строганов ответил благодарным поклоном, и я невольно залюбовался движениями обоих слуг, сделавших так, что важные предметы не поменяли расположения относительно хозяина.

— Друзей и братьев моих боярских родов всем сердцем люблю, но сам понимаешь — торговлишка им не интересна, а мне — очень.

Федор Максимович ответил согласным поклоном — понял меня.

— И понимаешь, что те купцы, кто бывал здесь до тебя, в сравнении с тобою вошь.

Поклон.

— Так что и человеку твоему я порадовался без меры, и когда озвучил он желание твое, радость сия удвоилась.

Не за лечением зубным ехал Строганов — это так, в рамках выработавшейся за десятилетия предпринимательской деятельности тяги к оптимизации своего времени. Типографию купить хочет «под ключ», причем полного производства, включая выплавку литер и бумагоделание. Я не ждал у моря погоды, и слух о том, что я такое предлагаю за очень вкусные деньги, давненько запущен, но поклевка случилась только сейчас. Да что там «слух», толще намекать через своих людей «попроси у Гелия аудиенцию» заметным купцам я просто не мог, а разница в ранге не позволяла подойти с предложением напрямую.

Федор Максимович попытался было ответить, но я не дал:

— Не береди ранки, Федор Максимович. На-ка лучше… — подвинул к нему имеющийся на столе «органайзер» с полным набором писчих принадлежностей и стопками бумаги.

Благодарно поклонившись, гость выбрал «карандаш» — привычка вести записи там, где не удобно чернилами — и взял листок бумаги, с него же и начав:

— «Бумага твоя чудо как хороша, Гелий Далматович. Велика милость твоя ко мне сирому, и оттого зело приятна. Спасибо тебе, что даже хворого и в нужде великой ты меня на стол свой усадил».

Я улыбнулся, покивал, и подвинул листок обратно, приглашая гостя «поговорить» еще.

— «Дело книжное — новое, незнакомое. Многие думали, и надумали ко мне прийти. Съезди, мол, в Мытищи, подарками Гелию Далматовичу поклонись да поспрошай».

Читай: «Самому мне не шибко надо, но вот людям…».

— Понимаю сомненья московского купечества, — подыграл я. — И уважаю твою прямоту. Совестно тебя хворого разговорами мучать, да в поход завтра.

— «Хворь — хворью, а дела — делами. И дело Государево — в первый ряд», — ответил Строганов.

— Вначале было Слово, — начал я. — У нас, Его созданий, Слово попроще, но и его сила велика. Книги — это наша, людей, коллективная память. Способ передать не земли, не капиталы, а то единственное из неосязаемого, что человек из нашего мира забирает с собой, ежели не считать очевидной души. Ты в земном мире пожил долго, поэтому понимаешь, сколько шишек человеку нужно набить, чтобы из него выросло что-то дельное.

Он поклонился, а я отпил из чаши.

— Одна равная по возрасту группа людей — всех людей мира, важен только год — называется «поколением». Оно рождается, растет, учится, меняет мир, являет на свет следующее поколение и умирает, едва успев передать смене ключи к самому бытию. Получается повторяемость…

— Круг, — стараясь не бередить челюсть, тихо — показывая, что не перебивает, а демонстрирует понимание и имеет нужный «словарь» в своей голове — подсказал Строганов.

— Круг, — согласился я. — Порочный круг, благодаря которому человечество вынуждено наступать на одни и те же грабли снова и снова. Каждая книга — это кусочек жизни, переданный потомкам. Каждая книга — одни убранные с поля их жизни грабельки.