Поскольку звезды вращаются, и сами по себе, и друг вокруг друга, газ, вытекая, образовывает плоскую спираль или водоворот. Внешние витки этой спирали движутся медленнее, поскольку еще не успели набрать скорость, внутренние — быстрее. Трение витков друг об друга накаляет газ, и он вспыхивает — а заодно начинает излучать во всем спектре, от ИК до рентгена.

Кроме того, когда газ «падает» на вторую звезду, он увеличивает ее массу, значит, ускоряет эволюцию, значит, вторая звезда тоже начинает быстрее расширяться, сбрасывать оболочки — и тоже взрывается новой или сверхновой, а газ может даже начать течь в обратном направлении. Есть математические модели, которые обосновывают, что при определенных, достаточно близких, размерах звезд они с определенной периодичностью меняются ролями в паре: та, что была «донором», становится «реципиентом» и наоборот. Это, по-моему, еще круче, чем те два спутника Сатурна, Янус и Эпиметей, которые периодически меняются орбитами из-за орбитального резонанса!

Соответственно, если звезды или одна из них достаточно массивны, чтобы после увеличения плотности ядра в результате сброса оболочек стать нейтронной звездой или черной дырой, получается аккреционный диск с высокой плотностью и высокой скоростью движения вещества. Если звезды относительно небольшие, и, сбросив оболочки, становятся всего лишь белыми карликами, процесс идет относительно вяло и не так зрелищно. Ключевое слово — «относительно».

Динамика ТДС и особенности строения аккреционных дисков — очень богатая тема, которой занимается множество астрофизиков. Периодические вспышки «новой» и «сверхновой» в результате этого процесса — известная тема, не то чтобы «ничего особенного», но тут физический механизм достаточно понятен (не мне, я как раз не специалист). А вот про формирование так называемых релятивистских джетов ученые даже в двадцать втором веке выяснили немного. Знают, что при определенных условиях формируемые аккреционным диском магнитные поля выбрасывают «лишний» газа в плоскостях, перпендикулярных к аккреционному диску, причем на скоростях, близких к световым, да еще в виде лихо закрученных винтов, — но на этом, в сущности, все.

Да вот хоть периодическое обменивание веществом по принципу «ванька-встанька» — это тоже, насколько я понимаю, было только теоретически обосновано, но еще в природе не встречалось. (Кстати, не надо думать, что встретилось — мы не могли утверждать, что перед нами именно такой феномен, пока не наблюдали этот процесс в течение сколько-нибудь длительного срока… ну там пару тысяч лет для начала).

А ведь есть еще гравитационное линзирование, если один из компонентов пары — черная дыра или нейтронная звезда, из-за которой аккреционный диск начинает со стороны казаться сферой? (Это, кстати, нарисовали в фильме «Интерстеллар». Очень интересная ситуация: там добросовестные киношники проплатили настоящим физикам настоящее исследование и построение визуальной модели на эту тему!) Ладно, последнее, что называется «просто красиво», и мы ничего подобного не видели и увидеть не могли, потому что перед нами были две сравнительно небольшие звездочки с массами менее солнечной, но я просто должен был это упомянуть.

Однако когда я говорю «сравнительно небольшие», все равно нужно понимать, что невероятно красочный спектакль, что развертывался сейчас вблизи корабля, был грандиозен. Плазменные дуги, которые порой петлями вставали над плоскостью аккреционного диска (только «над», в космосе всегда «вверх», как говорит та же Таласса!), по размеру были таковы, что под ними прошла бы Земля целиком, не срезав атмосферу! Ну… или Марс уж точно. А находиться вблизи всей этой красоты для нас было бы чревато: даже с усиленной защитой мы рисковали словить совершенно неприемлемые дозы радиации.

Именно поэтому астрофизическая лаборатория, куда держал путь наш биолог-пассажир Ойткопп, не вращалась по орбите вокруг звездной пары, а находилась внутри одного из астероидов покрупнее — тех самых «крошек», о которых упомянул Энакин. Едва мы оказались в виду звездной системы, как наша рубка начала вызывать эту лабораторию: мол, так и так, у нас ваш биолог, он немного запоздал, но мы готовы передать его на борт.

(Зачем нужен биолог на астрофизической лаборатории? Да как раз заниматься влиянием близости к такому источнику излучения на организмы разумных и специальных тестовых популяций живых существ.)

Передаваали… но ответа не было. По крайней мере, когда я уходил работать в нашу лабораторию, его не было.

Тут мой браслет завибрировал: на маленьком экране мигало короткое сообщение — сбор глав секций.

— Ребят, я пошел, — сказал я. — Сурдин зовет. Не спалите тут без меня телескопы, наблюдая за этими чудесами.

Таласса что-то неразборчиво промычала — она уже углубилась в расчеты.

— Если Ойткопп прямо сейчас будет улетать, позови попрощаться, — попросил Энакин. — Он нормальный мужик, много крутых анекдотов рассказал.

— Это ты ему про сорок два задвинул? — с подозрением спросил я.

— Да почему я-то сразу? Я эту книжку даже и не читал, только когда вас всех перекосило, тогда нашел в базе данных… Дурацкая, кстати.

— Молод ты еще, — проворчал я с утрированными «старческими» интонациями. — Дурацкая ему!

— Дурацкая, — серьезно сказал Энакин. — Сюжет развивается слишком медленно. И ни одного симпатичного персонажа! Нужен обязательно кто-то, за кого болеть. А там все либо дураки, либо рохли, либо…

— Это юмор называется, — с усмешкой сказала Таласса, отвлекшись все-таки от работы. — В реальной жизни так же. Святых тут нет.

— Святых нет, но либо дураки, либо рохли? — с иронией уточнил Энакин. — Не согласен. Можете сколько угодно изображать взрослых и умудренных…

— Милая, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь, — пробормотал я. — Ладно, пошел я. Капитан не ждет.

Я не опоздал: по регламенту положено, если не объявлена тревога, подходить в кабинет капитана в течение трех с половиной минут после вызова. Идти было недалеко, я успел с тридцатью секундами в запасе. Более того, я даже пришел не последним из глав секций — одновременно со мной к двери кабинета подскочили еще Ургэл, который не был на дежурстве, и Платон Николаевич, чей кабинет располагался дальше. Тима и Алёшу Поповича мы увидели, едва переступили порог. И одновременно поняли, что совещание уже началось.

Вот только капитан Сурдин разговаривал не с нами.

Посреди его кабинета, по-хозяйски оглядываясь, стоял незнакомый мне человек. Что само по себе уже было поводом хвататься за пистолет — если бы я его носил. К счастью, я вовремя сообразил, что в Алёша Попович хоть и стоит в напряженной позе, следя за типом глазами, но стрелять по нему не порывается. Значит, что?..

Телепортация — или голограмма? Если телепортация, то что мы, блин, можем противопоставить такому уровню техники⁈ Но если голограмма… Да в принципе тоже! Ее ведь нужно как-то транслировать внутрь корабля — чем⁈ Как⁈ Не говоря уже о том, чтобы…

Человек обернулся ко мне.

Странное он производил впечатление. Совершенно обычный землянин — южного типа, то ли итальянец, то ли индиец, то ли помесь. Расу моей Оли считать так же непросто: загорелая и загорелая. А еще разум не мог как-то сразу его проклассифицировать и отождествить с конкретным социальным статусом и типажом, потому что он был довольно странно одет: в облегающий черный скафандр, и поверх него зачем-то в длинный темно-синий френч с ярко-розовыми обшлагами широких рукавов и таким же розовым воротником. Хотелось записать его в косплееры, но для этого явно сценический костюм выглядел на нем слишком уж естественно, кажется, даже слегка поношенным — катышки я точно разглядел.

Во-вторых, странно выглядело лицо. Очень молодая, идеальная кожа — при абсолютно зрелых пропорциях. Видно, что не подросток и не юноша, но как именно это видно — не вдруг поймешь, если ты не специалист по антропологии!

В-третьих, наш гость идеально уверенно и расслабленно держался, словно это он командовал в кабинете Сурдина.