Радомир был членом общины «истинно православных родноверцев» — сравнительно молодой секты, оформившейся во второй половине двадцать первого века. Тем не менее, сама она считала себя очень древней. В юности ее членам разрешено было ходить в «большой мир» и даже служить на альтернативной службе в армии, что Радомир и проделал. Но потом полагалось осесть на земле, заниматься сельским хозяйством и с государственными службами взаимодействовать постольку поскольку. До десяти лет Чужеслав изучал в школе только Славянский Букварь и Библию. Правда, он тайком бегал в соседнюю деревню — летом так, зимой на лыжах — чтобы поглядеть на экран в магазине на главной улице, где крутили рекламу и обращения президента. В общине иногда попадались книги и журналы из большого мира, их тайком передавали друг другу, шифруясь от старших. Из них Чужеслав также узнал про эльфов и компьютеры. А еще когда кто-нибудь попадал себе топором по пальцу, можно было съездить в село в травмпункт или в аптеку.

Когда ему было десять лет, у отца заболело сердце, он лег на кровать в избе и собрался помирать.

Чужеслав побежал на лыжах в тот самый магазин, с телевизором над входом, чтобы вызвать «скорую помощь». Там оказалось закрыто, и окна задвинуты жалюзи. Темнело, мел густой мелкий снег, обманчиво нестрашный, но на самом деле самый противный — такой, из-за которого, как в туман, на расстоянии вытянутой руки не видно, и очень легко сбиться с дороги! Тогда Чужеслав набрался смелости и стал стучать в окна соседних окон. Ему открыли, впустили в дом.

Хозяйка дома сказала:

— Ох, мальчик! Не выйдет же ничего! Скорая не поедет… Вчера вон как намело — нам даже продукты не подвезли в магазин! А до вашей общины даже дороги нет нормальной.

— На вертолете полетят, — отрезал ее муж, пожилой толстяк с седыми усами. — Мы посадочную площадку организуем, посветим. Звони давай!

Чужеслав знал, что такое «вертолет», видел по телевизору. Но все равно чуть в штаны не наложил, когда сквозь густой снег раздалось мерное хлопанье и низкий гул, и с неба медленно начала опускаться темная туша. Вертолет приземлялся на пустырь к югу от села — тот самый усатый толстяк с соседями вытащили туда несколько прожекторов и портативный аккумулятор, чтобы посадочную площадку было видно издалека. Чужеслав на всю жизнь запомнил черные змеящиеся кабели в снегу, яркий свет, и снег, который искрился в лучах прожекторов.

Когда вертолет приземлился, пилот распахнул кабину.

— Куда лететь? Кто может показать?

— Вот мальчик, — Чужеслава пихнули вперед.

— Лады, парень, ты чего дрожишь? Замерз? Ну-ка, да тебе в армию скоро, а ты трясешься, как желе! Высоты не боишься? Залезай давай в кабину!

Как Чужеслав догадался сильно постфактум, никто тогда не понял, что ему всего десять. Решили — лет пятнадцать мальчишке, потому что судили по росту. Африканские черты лица тоже не дали догадаться об истинном возрасте. Десятилетку, наверное, не посадили бы в метель в вертолет и не попросили бы показать дорогу до общины. Но тогда он об этом, конечно, не подумал. Честно пытался объяснить пилоту, как нужно пролететь над замерзшей речкой, смутно видимой как разрыв в черном полотне леса. Язык и губы дрожали, но не от страха и даже не от боязни за отца — от восторга. Никогда еще Чужеслав не летал!

Они почти успели. Когда отца погрузили в вертолет, он был еще жив. Даже сжал руку Чужеслава. Но до города его сердцу немного не хватило.

Когда Чужеслав, потерянный, сидел в коридоре городской больницы, к нему подошли двое — врач в синей робе и штанах и женщина в белом халате, свитере и бейджике посетителя на шнуре.

— Вот, — сказал врач. — Тот парнишка, о котором я вам говорил. Чужеслав! Чужеслав! Это Наташа из социальной службы.

— Здравствуй, Слава, — сказала ему женщина. — Тебя ведь Слава зовут?

Чужеслав заторможенно кивнул.

— Скажи, милый, ты не хочешь кушать?

Она отвела Чужеслава в столовую больницы, расспросила о том, что он любит есть, какие книжки читал, до сколько умеет считать, с кем он живет, кроме папы (ни с кем, они жили вдвоем). Потом предложила ему жить в городе и ходить в городскую школу.

Чужеслав знал, что в общине его месяц продержат на хлебе и воде за то, что он бегал в деревню звонить. Скажут, что смерть отца была божьей волей, с которой людям спорить не полагалось.

Он спросил:

— А если я буду ходить в школу, меня там научат водить вертолет?

— Если будешь хорошо учиться, то потом сможешь поступить в другую школу, уровнем выше, где и этому научат, — кивнула Наташа.

Так Чужеслав начал свою карьеру пилота. И карьеру спасателя. Ту самую карьеру, которая в итоге привела его в первую межзвездную экспедицию.

И вот он, вместе с Тимофеем Шнайдером, матерясь, потихоньку сдвигает тяжеленную ленту из синтетического материала, шириной метра четыре, чтобы она заняла нужное положение на спине тюленя и не съезжала больше. Вот с маленького скутера пролаз мигают белыми огнями — это их сигнал, что все в порядке. После чего тюлень разворачивается — и устремляется назад, к разноцветному узорчатому боку планеты. Как сказал бы папа: «Н-но, пошла, залетная!»

Потому что своих надо спасать. Любой ценой.

Интерлюдия. Тимофей Шнайдер и невозможное возможно

Когда-то он читал такую старую фантастику, где герой летал наперегонки с грозой. Там было много слов «ликовал» и описания буйства стихии[1]. И вот теперь Тимофей сам оказался в сердце грозы — грозы, по сравнению с которой любые электрические грозы, бушующие в Солнечной системе (а там тоже есть глобальные события — на Сатурне, например!) кажутся не заслуживающими внимания мелочами.

Длинные стебли тюленьих шерстинок служили, должно быть, самой надежной защитой от безумия электрических разрядов вокруг. Стоя в густом подшерстке, никаких проблем ты не ощущал. Словно гуляешь в странном лесу — вот только небо над тобой содрогается, пульсируя белым и синим. И все грохочет, потому что здесь, в отличие от космоса, есть атмосфера, а звукоизоляции скафандра не хватает. Ну еще и сама нерпа трясется под ногами, часто поворачивает, и тогда устоять невозможно, приходится падать на колени в подшерсток и крепче держаться за страховочный трос, пристегнутый к синтетической ленте на шкуре зверя.

«Когда я изучал электрические цепи, — отрешенно подумал Тимофей, — я никогда не думал, что окажусь в одной из них!»

К счастью, скафандры хоть и не изолировали звук полностью, все-таки изрядно его приглушали, иначе впору было оглохнуть несколько раз подряд.

Страннее всего было различать на фоне этого грохота и треска разрядов другие вибрации, низкие и рокочущие, как будто звук работающего невероятного двигателя — и потом вдруг резкие, высокие, почти неслышимые ухом обертона, а через секунду снова низкое, вибрирующее аж в костях рычание. Переговоры нерп. Биологи Завода считали, что несмотря на жизнь изолированными стайками, нерпы более-менее помогают друг другу и сохраняют общий язык для всей планеты, который различается лишь диалектами. Так что нерпы, путешествующие с помощью энергии ураганов в поясе бурь, услышат и поймут друг друга.

Но откуда нерпы знают, что именно нужно искать? Если Тимофей все правильно понял, никто не показывал им никаких изображений. Просто как-то объяснили. Возможно, звери ищут просто «вещь, принадлежащую странным мелким чужакам из космоса». Пойди еще пойми, что это за вещь!

Хуже всего, что нет связи. Ни с кем — ни с Иваном, который вместе с Машей дежурит на подхвате за пределами пояса бурь. Ни с «Гагариным». Ни со второй командой — Алешей Поповичем и Олей. Даже с Чужеславом, который вот он, рядом, тоже связи нет. И уж тем более нет связи с нерпами, которые одни и могут ориентироваться в этом хаосе. И масштаб слишком велик для человека… Зачем они, люди, вообще полезли сюда⁈

Зачем Дашка полезла?

Зачем он сам полез?

Вдруг грохот прекратился.

Разом, как по волшебству. Настоящей тишины, правда, не наступило — шум просто снизился до переносимых значений, остался громким-громким шелестом, будто рядом тысячи и тысячи старомодных чертежников мнут огромные листы миллиметровки. Нерпу перестало трясти, ход сделался тихим и гладким.