— Он же может в любой момент пойти вниз.

— Никогда не угадаешь, откуда ждать атаки.

— Это по-русски благородно, фактически уступить последний бой.

— Бесят эти гады. Мочи его, Лэно!

Де Хэвилленд, впрочем, опять не был готов разделить общий позитивный настрой. Он не так много знал Крылова, но готов был поставить последний фунт, что здесь тоже кроется какая-то ловушка. И правда! Стоило Хоукеру повести аэроплан в атаку — причем тот сделал это ловко, спрятавшись за лучами как раз выглянувшего из-за туч солнца — как подлый русский все равно в тот же самый миг свернул в сторону. А потом, как и во время первой схватки, показал чудо ускорения, отрываясь за одно короткое пикирование футов на четыреста, а то и все шестьсот.

Подобные возможности в корне переворачивали представление о том, как должны проходить воздушные схватки, и Джеффри де Хэвилленд не собирался отступать, пока не разберется, в чем же тут дело. Русский пилот тем временем приземлился, выбрался из самолета в своем длинном кожаном плаще, так похожий на немца, но теперь на это уже никак не получалось обращать внимание. Джеффри чуял запах чего-то нового, Джеффри шел за эти новым и был ради этого готов вести дела хоть с самым настоящим бесом.

— Как же неправ был Фауст, когда жаловался на скуку. Для настоящих мужчин, которые не стоят на месте, такого слова просто не существует, — де Хевилленд улыбнулся пришедшей в голову мысли и ускорил шаг.

Посадил «МИК», не разбил, теперь сижу, прихожу в себя.

Все-таки этот тренировочный полет при общем разгромном счете попил у меня немало крови. Взять первую схватку. Сначала хотел добиться своего через серию маневров, которые должны были показать преимущество предкрылков, но… Самолет с новым жестким лонжероном так хорошо заходил в пикирование, что я просто не удержался. Взял и выдал разворот Иммельмана на несколько месяцев раньше, чем его освоил и показал сам автор. И это было так быстро! Пикирование, разворот, выход на атаку — даже на скоростях 1915 года казалось, что руки еле-еле справляются с нагрузками, что внутренности прижало к позвоночнику, а воздух вбивается в горло и никак не хочет выбираться наружу.

Но вышло точно красиво. Второй бой я фактически слил, решив прийти в себя и сработать за счет ракет. Тоже все получилось, но, лишь когда я поравнялся с показавшим мне большой палец британцем, до меня дошло кое-что важное. Шанс попасть во врага ракетой мал, но он никогда не равен нулю. По вискам побежали капли пота. Надо было заканчивать тренировку, и я показал Хоукеру, чтобы на этот раз уже он попробовал меня атаковать. Этот маневр я выбрал, чтобы на деле продемонстрировать возможности зеркал заднего вида, а потом…

Каюсь, увлекся. Чертовы пикирования, чертов воздух, который бьет в лицо даже за щитком. Самолет так плавно шел, что я собрался сделать мертвую петлю. Собрался, но в последний момент почувствовал, что скорости не хватает, и просто выровнял полет. Или просто испугался… От последней мысли было не очень приятно на душе, но она тоже могла быть правдой. Ладно, бери себя в руки, Ваня, и вперед! Теперь тебя готовы слушать, а значит, вот еще одна возможность сделать эту войну чуть менее кровавой.

Следующие пару недель мы провели, мотаясь между аэродром и мастерскими «Эйрко». В Норхолте я рассказывал молодым английским пилотам про тактику воздушного боя: как сражались еще год назад, как мы сражаемся сейчас и что станет возможно уже в 1916-м. После нашего тренировочного боя с капитаном Хоукером никто даже не думал сомневаться в моих словах, и вообще в 4-й, 6-й и 18-й эскадрильях неожиданно начало набирать силу мнение, что русские не так уж и плохо летают. На море, мол, им, конечно, еще далеко до настоящих английских волков, но вот в небе… Даже молодежь постоянно демонстрировала чудеса как высшего пилотажа, так и тактической смекалки.

— Как вам новое звено, Искандер Камилевич? — я встретил Мамаева сразу после посадки. — Кажется, вас за спиной начинают называть асом.

— Полно вам, — Мамаев сразу смутился. — Не знаю, чего они меня хвалят, вы гораздо лучше летаете.

— Они и меня, и вас хвалят, — я пожал плечами. — Это политики в больших кабинетах вершат большие дела, а тут люди простые: видят, что мы умеем летать, вот и говорят, что думают. А вот вы, кстати, соврали.

— Где? — вспыхнул Мамаев.

— Когда сказали, что я лучше летаю. Не знаю, не заметили вы это или просто не хотите замечать, но вы уже меня обгоняете. Скорость реакции, время входа, выхода из маневров. Если честно, даже не вы один.

Было немного обидно в таком признаваться, но что поделать, если это правда.

— Иван Андреевич, вы не расстраивайтесь. Вы, наверно, просто немного не в форме после дороги. Знаете, в вашем возрасте дольше восстанавливаются.

— Тут дело точно не в дороге, — я улыбнулся. — Просто вы на самом деле более талантливы, и я только рад видеть, что у русской авиации есть такое будущее. Мозг, как у Ткачева, крылья, как у вас и Казакова. А я… У меня, скажем так, есть свои сильные стороны.

— Это правда! — закивал Мамаев. — У вас мозги работают не так, как у Вячеслава Матвеевича. В смысле он тоже все хорошо придумывает, но и вы иногда такое отмочите, что хоть стой, хоть падай. Кстати, машина от Хэвилленда уже приехала.

— Вчера была на полчаса раньше, сегодня уже на сорок минут. Кажется, Джеффри бдит, чтобы у меня не оставалось ни одной свободной минуты.

— Британцы. Уж слишком они порой помешаны на труде, — фыркнул Мамаев.

— Я бы сказал, на деньгах и статусе, — возразил я.

— А разве это не одно и то же? — удивился Мамаев. — Больше трудишься, значит, получишь больше и того, и другого.

— Если бы это было так на самом деле, — только и вздохнул я.

Впрочем, тот же де Хэвилленд и вправду пахал как лошадь: иногда как инженер, чтобы придумать что-то новое, иногда как джентльмен, чтобы найти на это деньги. Я уважал вторую его ипостась, но именно с первой мне на самом деле нравилось иметь дело. Это было просто интересно. Взять наши доработки. Де Хэвилленд в первую очередь проверил расчеты короба-лонжерона и тут же внес в его конструкцию небольшие правки. Минус десять сантиметров длины, две перенесенные нервюры и немного другая форма уголков для внутренних креплений. Мелочи, которые вроде бы сэкономили не имеющий особого смысла килограмм, но во время маневров в воздухе крылья стали вести себя жестче, полностью избавившись от иногда пробегавшей по ним дрожи.

Чего и следовало ожидать от профессионального инженера. Тот же Лукьянов — умница и светлая голова, но он и учился меньше, и опыта только начал набираться. Впрочем, годика через три я бы еще посмотрел, кто из этой парочки окажется в догоняющих.

— Иван Андреевич, — де Хэвилленд встретил меня, как обычно, в своем кабинете. — А у меня для вас сюрприз.

Взгляд тут же скользнул на небольшой столик в углу, которого раньше не было. Там под отрезом белой ткани лежало что-то длинное и тонкое. Учитывая наши последние обсуждения, вариантов на самом деле было не так уж и много.

— Вы доделали ракеты? — спросил я.

— Вот умеете вы, русские, испортить сюрприз, — де Хэвилленд при любом удобном случае сваливал все, что ему не нравилось, на мое происхождение. Чаще всего это звучало просто как шутка.

— Так, все же, что вы сделали?

— Не сам я, — смутился Джеффри, — пришлось привлечь специалистов из Королевского летного корпуса, но мне сразу показалось, что обычные ракеты, которые запускали с земли, и то, что нам нужно в воздухе, может сильно отличаться.

— Полностью согласен, — мне уже не терпелось посмотреть, что же англичане придумали. Может, хвостовое оперение? Или новый состав пороха?

— Вуаля, — де Хэвилленд открыл новую ракету, и та… Оказалась точно такой же, как и раньше. Нет, небольшие изменения все-таки можно было заметить. При желании. Очень большом желании.

— Вы укоротили палку-стабилизатор?