До Вильно было около двухсот километров. По воздуху я бы пролетел их за два часа, но Ткачев с учетом того, что собственные боевые задачи с отряда никто не снимал, никак не мог выделить мне самолет. Поэтому-то и пришлось садиться на поезд, который тащился свои двадцать километров в час, лишь иногда немного разгоняясь, но тут же теряя выигранное время на очередной остановке. Черепашья скорость, множество людей вокруг и те самые запахи — все это вызывало невольное раздражение, хотелось поскорее вернуться в родное небо, однако…

— А ведь вот она какая на самом деле, война, — неожиданно понял я.

Мы как раз проехали Гродно, и вокруг стало еще больше тыловой суеты. Злая ирония войны. На фронт полки везут на поездах, так что свежих солдат взгляд почти и не замечал, а вот уставшие части, уходящие на новые позиции или на переформирование, мелькали постоянно. Серые, грязные, в рваной одежде. Эту картину дополняли эшелоны с ранеными. Если тяжелых перевозили, то вот легким часто приходилось перемещаться самим, и в итоге тыл еще больше погружался в пучину безнадежности и уныния.

На передовой все смотрелось совсем не так печально. Или дело в том, что я просто видел все только из-под облаков? У меня не было ответа. Только новые вопросы, к себе. Чего я хочу? Когда-то мне казалось, что достаточно будет просто летать. Потом — помочь выжить тем, кто был рядом со мной, кого я узнал и кого хотел сохранить. Я всегда осознавал предел своих сил и не замахивался на то, что не мог изменить. Но, черт побери, а точно ли я на самом деле так слаб? Точно ли не могу позволить себе хоть немного больше?

— Говорят, Рижский залив все, — до меня донесся разговор двух солдат, обсуждавших сражения с германским флотом, о которых в последние дни писали все газеты.

— Как? А я слышал, как наш «Новик» один сразу два вражеских эсминца отогнал.

— Он один против двоих. «Слава» тоже один против двоих. Тебе не кажется, что это неправильно, что наших кораблей всегда меньше оказывается?

— Германский флот просто больше. Им бы с англичанами воевать, но против них они идти боятся.

— Может, просто выжидают. Англичане-то и сами на них не нападают. А ведь что им мешало бы ударить по врагу, когда тот увлекся нами и подставил спину?

— Так в том-то и дело, что не увлекся. Сколько кораблей пришло в Рижский? Пара линкоров, пара эсминцев, они же полным ордером никогда и не выбирались. А так-то англичане были готовы… Или ты не читал про подвиг Ноэля Лоренса? Стоило германцам выдвинуть вперед более-менее крупный отряд, как его подводная лодка их подловила и чуть не затопила сам «Мольтке».

— Ты так говоришь, как будто это что-то невероятное. Всего лишь крейсер поддержки линкоров. И не затопил, а повредил. «Мольтке», говорят, уже видели в Данциге. Просто лодка оказалась в нужное время в нужном месте и сделала то, что и должна была сделать.

— А разве этого мало?

Последний вопрос неизвестного солдата почему-то зацепил меня до самых печенок. А точно ли мне нужно больше? Разве того, что я уже делаю, мало? Недавно вон радовался, что благодаря мне у пилотов будет топливо для тренировок — хорошо же? Хорошо, но только смотря с чем сравнивать… Немцы вон после понесенных потерь сами ушли из Рижского залива, решив, что перспектива прорываться через наши минные заграждения в подобной обстановке того не стоит. Из-за меня же враг так нигде и не отвернул. Обидно? Да, черт побери!

Иногда есть вещи, в которых очень стыдно признаться даже самому себе. Я вот научился через этот стыд переступать, не сразу, но научился. И сейчас мог честно сказать — да, я хочу большего. Еще как хочу! Однако в то же время я боюсь! Боюсь не умереть в бою — здесь у меня со старухой давний консенсус. Я боюсь высунуться, боюсь, что моя слишком высоко задранная голова привлечет излишнее внимание, и в пучине грядущей революции ее просто кто-то походя снесет. Мой главный страх в той жизни — жить зря, в этой — умереть зря.

Глупо? В страхах никогда нет ничего глупого: ведь именно они помогают нащупать новый путь. Вот и сейчас: я понял, что боюсь, и почти сразу родилась мысль. А что, если я стану, как тот же флот? Не как германский, который строился так, чтобы об него обломали зубы даже англичане. Такой уровень мне не потянуть: все-таки я понимаю, что мы не в сказке. Случайный человек не может по желанию превратиться в силу подобного уровня, а вот в проблему вполне. То есть стать как флот русский. Небольшой, но храбрый, который сам не полезет вперед, но обложит все вокруг минами так, что любой противник будет вынужден считать потери.

И это мне уже точно по силам. Более того, в этом направлении что-то можно начинать делать уже сейчас. А я люблю, когда идеи как можно раньше превращаются в поступки. Я улыбнулся, покопался в карманах, проверил остатки денег после выданной Ткачевым премии, а потом по примеру Лукьянова прошелся по солдатам и поспрашивал, не продает ли кто гранаты. Часть посмотрела на меня с подозрением, часть просто сказала «нет», но в итоге я все-таки нашел и купил одну штуку у тех самых говорливых соседей. Причем опять английскую. И что это, судьба? Я припрятал добычу, а потом снова погрузился в мысли, причем настолько глубоко, что даже не заметил, как задремал, а там…

— Станция Ви-и-льна, господа! Готовимся! — проводник, заглянувший в наш вагон, громко прокричал свое объявление, а потом, не обращая внимания на маты и крики бросившихся собирать вещи солдат, пошел дальше.

Вот его голос донесся уже из следующего вагона, потом он успел дойти до конца поезда, вернуться, и только потом мы начали замедляться. Солнце уже успело опуститься до края горизонта, поэтому самого города я почти не увидел. Окраины пролетели где-то в тенях, ближе к центру я смог разглядеть несколько освещенных фонарями улиц, а потом был и сам вокзал. Грязно-серое здание, такая же неопрятная церковь рядом и площадь перед ними, забитая беженцами. И хоть воздух вокруг посвежел, меня не оставляло ощущение, что я еще в поезде.

О том, чтобы поймать повозку в такой толпе, и речи не шло, поэтому я примерно прикинул направление — мне нужно было на северо-восток — и пошел на своих двоих. По описанию Ткачева, до аэродрома было около восьми километров. Пешком — два часа, однако мне самому нужно пройтись только через Новый город, а вот дальше, скорее всего, станет не так людно, и можно будет-таки найти того, кто меня подбросит.

Я крутил головой, отмечая, что половина домов на улице стоит с заколоченными окнами. Там, где этого не сделали, их разбили. И было непонятно, то ли это немцы уже успели постараться, сбросив на город несколько бомб, то ли… Война, как и следовало ожидать, порождала вокруг себя хаос и насилие.

— А ну, стоять, благородие! — я не успел дойти до речки Вилия, за которой и хотел ловить экипаж, как меня остановили.

Пара оборванцев, одетая в то, что еще недавно было военной формой. Только сидит не по размеру: словно сняли с чужого плеча, ну или просто очень сильно исхудали.

— Дезертиры? Или убийцы? — я усмехнулся и задал вопрос в лоб.

— Не твое дело, благородие. Давай лучше выворачивай карманы, и мы тебя просто побьем, — в руках говорившего сверкнул нож.

Как коллега по подобным аксессуарам я оценил профессиональность и легкость хвата. Забавно. Когда ехал сюда, боялся, что однажды в будущем меня сметет какая-нибудь случайность. И вот — случайность с ножом уже сегодня смотрит прямо на меня, сопит свернутым набок носом, а мне совсем не страшно.

— И что, варианта, где меня не тронут, вообще нет? — спросил я.

— Самый храбрый? — владелец ножика сверкнул золотым зубом. — Учти, попробуешь поднять руку, Лука тебя сразу подстрелит.

Он посмотрел в подворотню на другую сторону улицы, и оттуда вышла еще пара человек. Эти были вооружены уже посерьезнее: не винтовки, конечно, но для уличных разборок хватит и наганов.

— Пистолеты с других ограбленных сняли? — я неожиданно задумался, что с грабителем за весь разговор мы ни разу не ответили ни на один заданный вопрос.