Уход, разрыв дистанции. А вот и совсем новый прием. Немец ушел на восток, перекрывая путь к отступлению, и начал набирать высоту. Все больше и больше, словно не заботясь, что я воспользуюсь моментом и сбегу. И он прав. У меня не осталось лишнего топлива, чтобы давать крюк через немецкий тыл. А «Фоккер» уже развернулся и только теперь пошел вниз.

Очень хороший рывок: он давал ему скорость, давал возможность за ее счет нивелировать почти любые мои маневры. Очень умно, вот только «почти» не считается… Я сам никогда не видел ничего подобного, но столько слышал, столько читал. Поэтому в нужный момент, почти не думая, тоже начал спускаться. Классическая защита от пикирования: если ты медленнее врага, уходи к земле. Слишком низко и слишком быстро в это время — верная смерть.

Даже «Фоккер» со своим скелетом не из дерева, а из сваренных стальных трубок, не сможет выбраться из такого пике, если оно будет заканчиваться достаточно низко. Выход — замедляться. А как может замедлиться самолет, уже набравший скорость? Даже полностью вырубить двигатель уже точно не поможет, надо резать угол атаки, выравниваться и… Почти пять минут подготовки, десятки литров сожженного топлива, и немец сам ушел в сторону, так и не выпустив ни единой пули.

Возможно, это было красиво. Я улыбнулся, и в этот самый момент меня накрыл винтовочный залп. Проклятье! Да что за невезуха! У снижения, на которое я был вынужден пойти, оказались свои минусы. Слишком близко к земле, слишком близко к людям, почти в зоне точного поражения из обычного оружия. Снова залп, прорвавшийся через гул ветра и рокот двигателя.

И очень неприятный хруст.

Я закрутил головой, оценивая повреждения — одна из пуль зацепила задний лонжерон правого крыла. Оно пока еще держало меня в воздухе, но столь опасно ходило, что было очевидно: пять-десять минут, и все. Стало ужасно обидно. Не столько из-за того, что все может так глупо кончиться, сколько из-за того, что в меня опять попали. Все говорят, что достать самолет с земли практически нереально, а мне вот такие пули достаются уже третий раз. А еще я ведь немного, но надеялся, на правило, в которое я поверил. Пятьдесят на пятьдесят мягких и жестких посадок. И в этот раз мне ведь должно было повезти!

Черт! Черт! Черт!

Тут я увидел и тех, кто по мне стрелял. Около взвода, на первый взгляд, самых обычных солдат, но как же кучно и точно они палили. А рядом с ними группка гражданских… Что эти тут делают? Казалось бы, совершенно неуместный прямо сейчас вопрос, но какая-то чуйка продолжала убеждать, что это важно. Я сделал не очень резкий поворот влево, стараясь не нагружать поврежденное крыло, набрал метров десять высоты и неожиданно увидел его. Полевой аэродром.

Мысли понеслись вскачь. Точно, во время игры в догонялки мы с немцем ушли на запад. Я старался держаться подальше и от Августова, и от Сувалок, где к пулемету «Фоккера» могли бы добавиться и наземные зенитные орудия — в моменте это казалось логичным. А теперь… Теперь я понимаю, что перехвативший нас самолет тоже летел не из одного из этих городов.

Он летел отсюда! Немцы начали подтягивать аэродромы ближе к линии фронта, чтобы сократить плечо вылетов, чтобы быстрее перехватывать наши разведчики. Рискованная, но очень разумная мера, о которой тоже бы хотелось доложить. Однако для этого нужно было вырваться, найти способ и… Неожиданно в голове начал складываться не самый логичный, очень опасный, но вполне себе план.

Учитывая, что других вариантов все равно не было — надо брать. Я вытянул ноги, подтягивая поближе подготовленный Лукьяновым кофр с английскими подарками, а потом аккуратно надавил на РУС. Кажется, мы идем в атаку!

Августа Виктория Прусская считала, что родилась из-за грозы. Отец и мать как-то рассказали, что уже не ждали детей после ее старшей сестры Луизы, но в ту ночь над Берлином так громыхали гром и молнии, что были отменены все дела и встречи. А потом после шести братьев и сестры родилась она.

Августа Виктория получила два имени. Одно в честь матери, второе в честь английской бабушки, чтобы подчеркнуть традиционную связь королевских домов. Как это казалось нерушимой традицией в 1894-м, и как же это выглядело наивно сейчас, в 1914-м. Всего двадцать лет, но насколько же изменился мир.

Впрочем, в чем-то Августа была этому даже рада. Ее старшая сестра была желанной и долгожданной дочерью, которой достались последние капли любви стареющих родителей. Ей же полагались только учителя, учебники и бесконечная зубрежка, чтобы дом получил заслуживающую его уровня невесту. Если бы не война, скорее всего, ее бы уже выдали за какого-нибудь графа Мекленбургского или герцога Брауншвейгского, но вот уже второй год гремят пушки, а она свободна.

Настолько, что, узнав, как дочки русского царя Николая, эти зазнайки Ольга и Татьяна, поехали на фронт поддерживать армию, она тоже выбила себе такое же разрешение. Отец просто поддержал ее порыв, старик Гинденбург встретил в Лётцене и попытался отговорить, но… Она настояла. Поехала в прифронтовой госпиталь в Сувалки, где раздала раненым подарки, а потом узнала про новый аэродром совсем рядом.

Русские, по всем донесениям, отступили, так что ни приставленный к ней оберст-лейтенант Кранц, ни командующий полевым авиаотрядом гауптман Хаузер не смогли найти причин ей отказать. И это оказалось одним из лучших решений за последнее время. Единственная неудача: на месте не оказалось Ночной Ведьмы, с которой Августе очень хотелось познакомиться лично. Зато она увидела других немецких пилотов, посидела в новейших самолетах, один из которых для нее даже завели, чтобы она успела ощутить всю ту мощь, что поднимает его в небеса, а еще прямо у нее на глазах начался самый настоящий воздушный бой.

Сначала в небе просто мелькнули черные точки, потом она услышала грохот выстрелов и наконец… Два самолета, один с крестами, другой с красно-сине-белыми кругами на крыльях, оказались совсем рядом. В небе крохотные, словно игрушки брата Вильгельма, но Августа уже знала, какие они на самом деле большие, грозные, опасные.

— Господин оберст-лейтенант фон Кранц… — девушка при общении с сопровождающими старалась следовать примеру отца. Держать дистанцию, быть вежливой, не забывать про то, что звания и титулы — это повод для гордости.

— Принцесса? — а вот Кранц предпочел использовать краткую форму ее титула. Впрочем, его тоже можно было понять: привезти дочь кайзера пусть к сражению в небе, но все равно сражению — за такое может и прилететь.

— Расскажите, почему наш аэроплан стреляет, а русский нет?

— Благодаря изобретению выдающегося германского конструктора Антона Германа Фоккера мы научились ставить пулеметы, которые умеют стрелять прямо сквозь вращающийся винт и не задевать его.

— Ловко.

— Русским подобное недоступно, более того, они в целом не умеют сами собирать аэропланы, закупая все в Англии и Франции. Впрочем, и те тоже пока отстают от нас.

— Значит, не умеют собирать, но… Летать их пилоты, кажется, умеют.

Августа чуть рот не открыла, когда русский самолет несколько раз ловко ушел из-под пулеметных очередей. При этом он словно издевался. Подпускал германского пилота совсем близко — мол, неужели и отсюда промажешь? А потом все равно уходил.

— Им просто везет, — Кранц был не согласен с девушкой. — Лейтенант Максимилиан Иммельман лишь вчера был переведен с западного фронта и еще явно не до конца пришел в себя после поездки. Тем не менее, он опытный пилот, получил 3-й ранг и уже успел сбить двух французов.

— А зачем его перевели? — у Августы замерло сердце, когда самолеты в небе снова сошлись. — Неужели русские дают нам такой отпор? Мне казалось, генерал Гинденбург легко давит любые попытки сопротивления.

Девушка заметила, что оберст-лейтенант смутился.

— Если русские начнут вскрывать перемещения наших армий с воздуха, это приведет к ненужным потерям. А они стараются это делать. Думаете, они не знают про наши пулеметы? Знают. Но все равно летят навстречу смерти ради призрачного шанса прорваться.