— То есть к утру?

— Если все сделаем правильно.

Кажется, летнаб немного опешил, когда я отправил его собирать хворост и дрова, но спорить не стал. Сам же я начал готовить место для костра. Можно было бы, конечно, его просто рядом развести, но мне хотелось выиграть каждую возможную минуту. Поэтому из запасной ткани для перетяжки крыла я собрал что-то вроде купола. Теперь жар от костра станет распространяться внутри него равномерно. Можно будет не так часто крутить винт, подставляя разные бока, и проще следить за температурой.

Кстати, насчет последнего. Из того же бумажного свертка, где лежало мыло, я достал и кусочек восковой свечи. Казеин, из которого сделан клей, быстрее всего сохнет при 45 градусах, но при 60 уже начинает сворачиваться. Тонкая грань, и свечка поможет ее не переступить. Воск тоже плавится при шестидесяти градусах, то есть, отслеживая его форму, можно быть уверенным, что клей не пострадает.

Когда Мамаев вернулся и разжег костер, я объяснил ему, что именно нужно делать, а сам взялся за колеса. Тут уже хотя бы можно было не спешить и не бояться работать грубо. Зачистить места слома, тоже обработать клеем, поставить косынки. Взлет и посадка — это тоже, конечно, не сахар, но с нагрузкой от работающего двигателя не сравнить. Да еще и с подстраховкой в виде дополнительных дощечек.

В общем, я закончил за два часа и больше о колесах уже не думал. Мамаев за это время успел весь покрыться потом. То ли от того, что постоянно лазил проверять воск, то ли просто от важности возложенной на него задачи.

— Теперь можете три часа поспать, — я постучал по своим карманным. — Я послежу за огнем. Потом поменяемся.

— Ложитесь вы, — летнаб поджал губы. — Еще шесть часов ведь надо просидеть? Я справлюсь, а вам нас еще обратно везти. Ваши силы для нас поважнее будут.

От последней фразы у него почему-то дернулся глаз. А я задумался. С одной стороны, спать сейчас было бы совсем не по-геройски. С другой… Суперсил у меня нет, и предложение Мамаева на самом деле было очень логичным.

— Хорошо. Мне на самом деле стоит отдохнуть, — я подготовил себе спальное место поближе к костру, сунул под голову свернутую куртку и почти сразу провалился в тяжелую дрему.

Все-таки вчера вообще не спал, сегодня из-за пожара тоже проснулся раньше, чем хотелось бы, а потом полет, который выжал из тела все силы до последней капли. Неудивительно, что все закончилось кошмаром. Мне почему-то снилась Корона: как к ней тянется какой-то обрюзгший старик, она бьет его ножом для бумаги, а потом сидит до утра, залитая кровью. И сердце бьется-бьется-бьется…

Я проснулся от того, что Мамаев сидел и еле слышно постукивал по земле, отбивая какой-то незнакомый ритм и беззвучно шевеля губами. Поет? Впрочем, все борются со сном по-своему. У меня однажды был напарник, который тоже пел. Еще один просто заедал сон, каждый раз приносил с собой целую гору контейнеров, ну а я…

— Вы проснулись? — Мамаев заметил, что я открыл глаза.

— Время? — я повернулся на восток, и солнце уже показалось из-за края земли. — Прошло же больше восьми часов.

— Больше, — повинился летнаб, — но винту же это только на пользу, а врага поблизости не было. Если бы я что услышал, то сразу вас разбудил, и мы бы успели улететь. Точно успели бы.

— Думаете, винт обратно так просто поставить? — я потянулся и протер лицо, набрав в руки воды из фляги. — Тем более что это еще не все.

Забравшись под навес для прожарки винта, я первым делом проверил свечку. Целая — значит, температуру получилось удержать. Хорошо. Потом пришла очередь проклеенного разреза. Линия казеиновой массы по краю везде была ровной и одинаковой толщины. Шансы, что все схватилось как надо, стали еще выше.

— Все хорошо? — заволновался Мамаев.

— Пока да.

— Значит, ставим винт?

— Если бы… Его теперь нужно еще зачистить и отбалансировать.

Я залез в ремкомплект, нашел циклю и аккуратно убрал лишний клей. Следующий этап — игра в качели.

— Взяли… — я попросил Мамаева помочь мне подхватить винт, и мы надели его обратно на вал.

Выжидаю — винт висел неподвижно. Пока везет. Повернул вниз другой лопастью, снова пауза — и на этот раз верхняя начала медленно идти вниз. Сама.

— Получается, — понял все Мамаев, — верхняя оказалась тяжелее нижней.

— Точно. Кажется, мелочь, но на дистанции, даже из-за нее, весь двигатель может вразнос пойти. Поэтому будем балансировать.

Мы сняли винт, и я прошелся циклей по задней плоскости более тяжелой лопасти. Снял тончайшую стружку — не больше миллиметра, зато по всей длине. Еще одна примерка. Минус еще один миллиметр, и винт замер. Какой бы лопастью мы его ни ставили вверх, он держал равновесие. И даже легкий удар кулаком не заставил его пошатнуться.

— Ну вот, всего за час управились, — я широко улыбнулся. — А нам везет.

— А эта проверка? — задумался Мамаев. — Ее всегда делают?

— На заводах и в больших мастерских — конечно, — кивнул я. — Придет время, мы еще и динамическую балансировку освоим. Будем надевать винты на специальные валы с датчиками и отслеживать вибрации прямо во время вращения. Но в будущем.

— Понятно. Значит, в России еще так не умеют.

— Нигде пока так не умеют. Просто есть всякие интересные мысли у умных инженеров, и однажды, я верю, у них дойдут до этого руки. Все-таки чем быстрее, чем мощнее будут становиться наши самолеты, тем большей точности в изготовлении они будут требовать.

Так, за разговорами, мы затянули винт, я его несколько раз провернул, разгоняя масло по мотору, и пришло время заводиться. Солнце тем временем поднялось уже не только над горизонтом, но и над лесом, стало ощутимо теплее. Небо словно звало обратно… Еще и ветер дул такой удачный: легкий, без рывков, самое то для полета.

— Контакт, — Мамаев приготовился толкать винт.

— Есть контакт, — я щелкнул магнето.

Искра прошла, топливо вспыхнуло, и «Гном» после первого взбрыка застучал легко и уверенно. Винт вроде бы тоже крутился гладко, без вибраций, но вот это уже ничего не значило. Все-таки, когда разгонимся, обороты станут гораздо выше, и вот тогда-то мою работу будет ждать самое настоящее испытание.

Пять минут, десять, пятнадцать. За это время не вылезло никаких новых поломок, и я махнул Мамаеву, чтобы тот забирался на свое место. Время взлетать! Я отпустил тормоз, позволяя «Ньюпору» резко скакнуть вперед. Скорость все выше и выше. Я ждал рывка вправо — есть, удержал! Дальше стало легче. Крылья поймали воздух, ямы перестали бить по колесам, время — почти перед несущимся нам навстречу лесом я потянул РУС на себя, отрывая самолет от земли.

— Я лечу!

— Я лечу! — Мамаев не удержался и присоединился к моему крику.

Высота пятьдесят метров, сто, двести — самолет уверенно держал скорость, угол атаки и обороты. Пользуясь высоким утренним небом, я поднял нас примерно до восьмисот метров и потянул рычаг, возвращая предкрылки на свое место. Они помогли нам взлететь, теперь же важнее будет пара лишних километров в час, которые мы сможем выиграть уже без них.

Дав плавный полукруг, я развернул «Ньюпор» на юго-восток, и дальше мы полетели уже по прямой. Топлива на глаз должно было хватить километров на пятьдесят, и у нас был план, как извлечь из них максимально возможную пользу.

— Дым! — Мамаев первым заметил следы гари и копоти на горизонте.

Как и ожидалось, у нас не было ни единой возможности рассчитать точный маршрут, не зная откуда именно мы взлетаем. Зато впереди было Ковно! Крепость еще сражалась, и пороховой дым над городом и фортами был тем самым ориентиром, который мы, даже промазав на пару десятков километров, никак не могли пропустить.

И вот теперь новая развилка. Встретят ли нас германские самолеты — раз. И хватит ли нам топлива, чтобы дать круг и безопасно зайти на Ковно с востока — два. В небе пока было чисто, а вот мотор уже начал чихать. Верный признак того, что топливо на исходе. Эх, был бы у меня «Ньюпор» поновее, можно было бы заглянуть в промежуточный бак, а в этом — все только на интуиции.