Кажется, делать-то больше почти ничего и не надо, но… Пока проверили крепления двигателя, топливные трубки, плотно ли сидят все детали — мелочь за мелочью, а уже не только вечер, но и ночь подошла к концу.

— Светает, — я заметил, как бьющее через окна солнце начало давать больше света, чем все наши лампы.

— Уже давно рассвело, сейчас уже часов шесть, — вытер лоб Лукьянов.

Ну да, для кого-то шесть — это рань несусветная, а для кого-то — солнце уже давно встало. Я потянулся: поспать теперь уже точно не получится, ну да ничего страшного. Пусть мне уже и не двадцать, но опыт покрывает это с запасом. Сколько таких бессонных ночей я успел оттрубить, а после них новый день. И очень часто отсыпаться сразу никак не получалось. После потягиваний я сделал зарядку: сначала просто чтобы прийти в себя, потом растяжку и, наконец, несколько силовых упражнений, чтобы мышцы не забывали, зачем они нужны.

— А вы, Крылов, смотрю, не из ленивых? — от очередного подхода с отжиманиями меня отвлек уже знакомый голос.

— Штабс-ротмистр Казаков, доброе утро, — я вскочил на ноги и отряхнулся. — И так точно, я жаворонок.

— При чем тут жаворонок? — кажется, искренне удивился Казаков.

— Ну как же, совы любят поспать, зато активны по вечерам, а жаворонки, наоборот, утром горы могут свернуть, а как солнце сядет, и… Их можно брать голыми руками.

Я ответил и сам невольно задумался, а действительно, когда, вообще, эту теорию придумали? Черт, кажется, в семидесятые, вот же незадача. И что теперь говорить Казакову?

— Понял, — неожиданно встрепенулся тот. — Вы об опытах Жан-Жака Мерана о биологических часах растений. Не ожидал такого глубокого взгляда от нижнего чина, но, тем не менее, не думаю, что умение мимозы стыдливой раскрывать листья даже без солнца можно приложить и к человеку.

Я мысленно присвистнул, оценив кругозор Казакова. Или это база для любого образованного человека в этом времени?

— Я считаю, что наша сила воли способна на многое, но и ограничения тела все-таки не стоит сбрасывать со счетов.

— А это Марк Аврелий или Декарт? — с тем же интересом спросил он.

— Вообще, я сам.

— Тоже неплохо, — Казаков улыбнулся. — Но очень рекомендую почитать и других людей. Когда свои мысли сталкивается с чужими, изложенными на бумаге, порой удивительно находить, как сотни, а то и тысячи лет назад кому-то приходило в голову то же самое, что и вам. А потом, начиная спорить или соглашаться со страницами книг, можно неожиданно открыть и что-то совсем новое. Греческие стоики, дуализм Декарта — это хорошее начало, так что не удивлюсь, если однажды вы и сами решите что-то написать.

Тут его взгляд остановился на легкой седине у меня на висках, и он задумчиво почесал затылок. Кажется, подобный совет он обычно давал тем, кто помоложе… К нам тем временем стали подходить остальные обитатели задержавшихся в Волковыске авиаотрядов. Пилоты, механики, нижние чины и даже пара дам, которым хаос эвакуации не помешал найти время для небольшого развлечения. Кажется, о технике безопасности или секретности тут не слышали.

Тем временем из ангаров выкатили наши аэропланы, и Казаков, словно поддавшись атмосфере шоу, вскочил на подножку своего «Морана Солнье». Или это, как и люди вокруг, и наш разговор недавно — тоже просто дань времени?

— Господа, — Казаков обвел взглядом собравшихся, и гомон начал стихать. — Вчера наш новый пилот Иван Крылов — не родственник — применил против немцев хитрый прием. Сегодня мы хотим опробовать его в деле, и если получится, то вся наша русская авиация станет сильнее, чем прежде!

Ему ответили аплодисментами и улыбками, а мы тем временем договорились о том, что именно будем делать. Казаков взлетает первым, потом я — и моя задача сбросить его с хвоста. Все почти как в тот раз.

— Не боитесь? — Лукьянов, приготовившись крутить винт нашей «Десятки», на мгновение замер.

— Боюсь? Если честно, даже не подумал об этом. Возраст, скорость мысли уже не та, — пошутил я и показал большой палец.

Магнето включено, Лукьянов приподнял лопасть винта, а потом резко дернул. С первого раза начищенный ночью мотор ловко заурчал, принявшись разбрызгивать во все стороны касторовые капли. Оказавшийся слишком близко пехотный офицер предпочел отойти, а вот группа пилотов, пробившаяся ко мне, словно ничего не заметила.

— Доброго утра, — я широко улыбнулся, глядя на лица своих вынужденных товарищей по 21-му авиаотряду. Если честно, не ожидал их появления, но вот они тут, и внутри снова шевельнулось что-то забытое. Приятно.

— Ты же понимаешь, что лететь будешь не только за себя, но и за нас всех? — без лишних слов Орлов перешел к делу.

Граф был чем-то недоволен и в то же время… Я научился замечать такое даже не в самых приятных людях — он и вправду хотел меня поддержать. Тем не менее, делать серьезное лицо я не собирался.

— Если получится отработать прием, то он всем пригодится.

— Я не про прием, а про честь авиаотряда! — граф начал злиться. — Ты — новичок, Казаков — один из лучших пилотов всего фронта, но… Уже завтра все будут помнить только то, что мы — не только ты, весь 21-й авиаотряд — проиграли. Хочешь ты этого или нет, хотим мы этого или нет, но сейчас мы одно целое. Поэтому не подведи, Крылов!

Речь меня не очень вдохновила, а вот сосредоточенные лица… Было видно, что Орлов верит в то, что говорит. Микаелянц и Божич кивали не менее серьезно. Гусев криво усмехался — этот, видно, мог бы и поспорить, но не захотел выделяться.

— А я верю, — последний из пилотов, молодой парень с белыми вихрами, впервые подал голос. — Я видел, как Иван Андреевич садился. Уверен, он и сейчас не подведет.

Ну вот, я почему-то думал все это время, что последний член отряда может оказаться самой таинственной, а поэтому и самой большой сволочью, но… Кажется, он на самом деле ничего. Я снова улыбнулся.

— Не подведу, мы же не просто так всю ночь работали. Смотрите! — и я помахал Лукьянову, чтобы тот немного повернул самолет против ветра.

Казаков тем временем уже поднялся в небо. Быстро, резко, почти без разбега — я следил за ним краем глаза, и в последний момент появилось чувство, что его «Моран» не взлетел, а прыгнул вверх. Как он это сделал всего лишь с помощью пары крошечных рулей высоты? Не понимаю даже в теории, но… Мне тоже будет чем удивить! Отпустив тормоз, я направил «Десятку» вперед. Привычные рывки, крылья поймали воздух, и РУС стал двигаться жестче, плотнее. Кажется, я начинал чувствовать — не по приборам, а сам — ту еле заметную грань между тем, когда воздух может держать «Ньюпор» и когда нет.

— Я лечу! — крик вырвался из груди вместе с ухнувшей вниз землей.

А вместе с порывами ветра в ушах словно снова зазвучала та песня, под которую мы три дня назад попали в грозу. Дерзкий рык, вкрадчивое мяуканье риффов… Ощущение музыки пропало, так и не показав себя до конца. На мгновение стало обидно, но потом я вспомнил, что лечу, и уже безо всякого рока сердце и кровь в венах сами начали отбивать боевой ритм.

Я поднялся где-то на четыреста метров, когда державшийся выше Казаков принялся заходить мне за спину. Игра началась. Я бросил взгляд вправо — на крыле, сдуваемая встречным потоком, колыхалась черная ленточка. Дед рассказывал, что на заре авиации их вешали, чтобы удобнее было следить за направлением ветра. Тут я такого не заметил: то ли заря уже прошла, то ли, наоборот, еще руки не добрались. Но мне этот простенький индикатор в отсутствие всех остальных привычных приборов был нужен как воздух.

Легкий разворот, движение вверх-вниз — я проверил работу рулей, а заодно и то, как ленточка реагировала на бьющий в нос самолета поток воздуха. Вроде бы место получилось подобрать удачное: завихрения от винта ее почти не задевали. Я обернулся, чтобы оценить положение Казакова, и его «Моран» оказался уже всего метрах в двухстах от меня — быстрее, чем я думал. Все-таки «Пуля» — машина резкая. Опасная, но в опытных руках способна творить настоящие чудеса.