По спине Ткачева пробежали мурашки. Привирает, конечно, Крылов. Вон и в теории Жуковского сколько всего упростил, цифры какие-то фиксированные вставил, как будто их кто-то рассчитывал, но для молодого механика, наверно, так и нужно было. Немного сказки. При этом сам новенький явно думал по-другому. Есаул вспомнил, как тот рисовал ему свою схему ухода от «Фоккера», тоже с углами, расчетами — это было непривычно даже без учета самих идей, и вот опять… Значит, это была не случайность.

— И тогда те передние закрылки?.. — продолжил свои расспросы студент.

— Предкрылки. Они помогают зацепить поток воздуха и направить его на верхнюю часть крыла. Благодаря этому мы можем увести с собой угол атаки еще градусов на пять без увеличения скорости.

— Так мало?

— Очень много.

— И вы за счет этого хотите победить в тренировочном полете самого Казакова?

— Не хочу, а обязательно победю… Побежду… — Крылов сбился и разрушил все очарование момента. — В общем, сам увидишь, но только если мы до утра все доделаем!

Через приоткрытую дверь Ткачев не видел новенького, только поммеха, который слушал его рассказ как продолжение той же сказки. Слушал и работал. Есаул оценил не только рассказы Крылова, но и то, как тот без принуждения, просто заинтересовав одного-единственного человека, смог провести ремонтные работы, которые иначе для целой бригады могли бы занять неделю. Очень интересный опыт, который для самого Ткачева было в чем-то интереснее, чем даже доделка самолета. Кстати, насчет нее…

Есаул задумался и неожиданно понял, кого напоминают ему эти теории, рассуждения и готовность искать в небе все новые и новые пути. Нестерова! Петра Николаевича Нестерова, его старого товарища, так рано оставившего этот мир. Возможно, не будь они знакомы, он бы сейчас сделал то, что и должен был сделать старший офицер на его месте. Зашел, одернул, вернул всех на землю, но… Он знал, что и другой подход мог приносить пользу, и ему искренне захотелось, чтобы у странного новенького получилось.

А риски? Кто из них тут не рискует?

Ткачев прикрыл за собой дверь и отправился в сторону офицерской стоянки уже совсем в другом настроении, не том, что раньше. По пути заметил отблески тусклой керосиновой лампы в общем ангаре 21-го авиаотряда и, словно поймав какую-то новую волну, заглянул туда уже без лишних сантиментов.

— Сергей Денисович, — поздоровался он сначала с графом, а потом и остальными пилотами, сидевшими за бутылкой вина и колодой карт. — Вы уже познакомились с новеньким?

— Мы… Решили, что не можем ему доверять. И хотим завтра передать вам прошение, чтобы вы не приписывали его к нам.

— Прошение, значит, — Ткачев зло прищурился. — А вы знали, что этот Крылов, выбирая между фронтом и тылом, предпочел остаться тут? Пусть охотником без привилегий, но делать дело. А о том, что он прямо сейчас собирает обратно свой «Ньюпор», чтобы с утра принять вызов, брошенный ему штабс-ротмистром Казаковым? Знали?

— Нет, — вместо графа ответил также нахмурившийся Микаелянц.

— Так знайте, и, пока я не увидел ваше прошение, рассчитываю, что 21-й авиаотряд поддержит полет своего летчика.

— Если тот не опозорится… — Орлов даже не подумал изменить свое мнение.

— Что ж, это вам решать, — Ткачев сделал шаг назад. — Но что-то мне подсказывает, что, если вы завтра не проспите все и заглянете на поле, то увидите кое-что интересное.

Помогаю студенту снять первую модель предкрылок. Хорошо, что у него было столько высушенного и готового к употреблению дерева. Благодаря этим запасам мы проверили основную идею, и теперь только и оставалось, что довести ее до ума.

Вообще, вдохновившись успехом, я думал еще и закрылки добавить, но в крыле «Ньюпора» оказалось не так много жестких элементов, и я так и не нашел, где и как их закрепить. Да и вес. А передние — меньше, легче, пришлось, правда, пошаманить с тем, как их раскрывать да держать поток воздуха. Но это я думал, придется мудрить, а мой напарник просто поставил одну из готовых тросовых систем, что они тут используют для сворачивания крыла. Да, некоторые местные упрямо считают, что это удобнее, чем добавлять лишние элероны.

Кстати, насчет правил и упрямства.

— А почему ты тут один? — я оценил, что студент как-то слишком легко смирился с тем, что отдыха сегодня не будет.

— Так это же четвертый, проклятый ангар, — Лукьянов сначала замялся, но потом выдал как на духу.

— Проклятый? Кем?

— Никем. Вообще проклятый! Зауряд-прапорщик Микаелянц в Русско-японскую в Китае служил и там слышал, что четыре — это несчастливое число. Вот он как-то эту байку рассказал, а мужики сразу про этот ангар и вспомнили. Из него как раз поручик Доронин вылетел в тот день и разбился. Остальные пилоты, конечно, сказали, что не верят в азиатские сказки, но… Аэропланы свои сюда отправлять отказались, да и мастера начали сторониться. Его бы вообще, наверно, снесли, но имущество же армейское, нельзя. Поэтому меня сюда и направили, как молодого и неверующего.

— Не веришь в Бога? — удивился я. Кажется, в это время подобное было не в моде.

— Не верю. Если бы он был, то не допустил бы этой войны и детей, умирающих от голода, тоже бы не допустил, — Лукьянов отвернулся и потер глаза. Кажется, это какая-то его личная история.

— Что ж, не веришь, так не веришь, — я только плечами пожал.

— Вам все равно? — удивился студент.

— Это точно не мне оценивать, но… — я поднял палец. — Что я точно вижу, так это то, каким тебя это сделало. Кто-то мог бы озлобиться, и это я мог бы понять, но не поддержать. А ты просто стал больше рассчитывать на себя. Ведь все те запчасти, что мы ставили на «Ньюпор» сегодня — они же не из воздуха брались, а были подготовлены заранее. Так?

— Так, — студент покраснел.

— Говорят, на Бога надейся, а сам не плошай. Вот ты и не плошаешь, и я тебе за это искренне благодарен, — я подумал и решил сменить тему, пока не сказал чего-нибудь лишнего. — Кстати, прапорщик Микаелянц — как он служил на Русско-японской, если тогда еще самолетов не было?

— Зауряд-прапорщик, до прапорщика он еще не дослужился, — на автомате поправил меня Лукьянов. — В Маньчжурии он на аэростатах летал, при самом Кованько, а в авиацию перевелся в 1913-м. Поработал техником в отряде Щетинина, когда они против Турции летали, потом свое свидетельство получил, и вот война началась.

— Погоди, какая война против Турции?

— Ну, в 1913-м, когда Болгарии и Сербии помогали. Наши пилоты тогда здорово сработали в разведке над Адрианополем.

Я в свое время про подобные новости ничего не слышал. А оказывается, у наших пилотов до Первой Мировой был не только спортивный, но и боевой опыт.

— Тогда же взошла еще звезда княгини Шаховской, — мечтательно закатил глаза Лукьянов. — Представляете, женщина и пилот. Она и на этой войне летала, как раз в Ковно стояла, но… В декабре 14-го года забеременела и вернулась в Санкт-Петербург. У немцев, кстати, тоже, говорят, есть графиня-пилот, Мария Калерги. И тоже с интересной историей: ее муж не хотел отпускать воевать, а она лично к кайзеру на прием пришла и отпросилась. Вот такие женщины бывают.

— Интересно.

— Кстати, Григорий Гаврилович из вашего 21-го авиаотряда тоже в Балканскую летал.

— А это кто?

— Ну, Божич! Говорят, из тех самых Божичей, что когда-то еще Петру служили и только потом в Белграде обосновались.

А вот теперь я, кажется, понял. Тот пилот с аристократичным лицом, похожий на актера. Значит, он серб. Интересный у нас отряд подобрался: попаданец, армянин, серб, граф, простолюдин-спортсмен и… Кто же, интересно, пятый? Я попытался припомнить его лицо, но в памяти всплыло только то, что он был молод, старался не выделяться, да и Лукьянов тоже про него ничего не рассказал. Ну, еще познакомимся.

Я вернулся к установке предкрылков. Лукьянов притащил древний динамометр, и мы стали пробовать разную толщину дощечек, чтобы и вес лишний не таскать, и воздушный поток они могли выдержать. Намерили, конечно, с изрядным запасом, но не на глаз — и уже тоже дело. Потом как раз подсох первый слой лака, которым мы покрывали заплатки, и можно было накладывать второй.